— Вадим Александрович, — насмешливо произнес Кудряш. — Давно не виделись.
Я встал со скамейки.
— Давно, — сказал я.
Он остановился в нескольких шагах от меня и вынул руку из кармана.
Браунинг. Совсем крохотный, никелированный. Патронами стреляет маленькими, но на тот свет отправит запросто. И грохота, как от нагана или маузера не будет. Не переполошит всю округу. Выстрелил — и почти спокойно ушел. Ствол направлен мне в грудь.
— Я узнал, где ты работаешь, — сказал он той же насмешливой интонацией. — И ждал, когда ты придешь сюда. Не может быть, думал я, чтоб не заглянул. И оказался прав.
— Неудобно получилось, — продолжил он. — Испортил ты людям жизнь. За это придется ответить.
Я подумал, что если резко отпрыгнуть в сторону, то есть какие-то шансы. Ранен буду стопроцентно, но пули браунинга небольшие, можно попытаться на адреналине добежать до улицы.
Раздался выстрел.
* * *
Глава 8
Выстрел ударил по ушам так, что на мгновение я оглох. Мелькнула нелепая мысль: слишком громко. Браунинг бьет негромко, сухо, почти как хлопок. Этот же звук мощный и тяжелый.
И почему я, кстати, еще живой и даже вроде не раненый? Кудряш промахнулся с двух метров?
А, нет. Тому есть другие причины.
Кудряш стоял передо мной с вытянутой рукой, в которой по-прежнему был зажат браунинг. Только голова его дернулась вбок, и на виске я увидел неровное, темно-багровое отверстие. Рот был приоткрыт, глаза еще не остекленели, и в них было что-то вроде удивления. Он начал оседать. Не падать, а именно оседать. Как мешок.
Пока тело валилось, раздались еще два выстрела. Один за другим, с коротким промежутком. На сюртуке Кудряша появились два мокрых пятна в районе груди. Он упал лицом в прошлогоднюю листву и не шевельнулся.
Браунинг выпал из его руки.
Из кустов, мимо которых я проходил минуту назад, вышел человек. Невысокий, не худой и не толстый, в мышиного цвета пиджаке и картузе с засаленным козырьком. Лицо у него было настолько обыкновенным, что я бы не смог его описать, даже если бы захотел. Ни усов, ни бороды, ни шрамов, ни родинок. Такие лица тысячами мелькают на Невском, на Сенном, в трамваях, и ни одно из них не задерживается в памяти.
В правой руке он держал наган. Из ствола вился тонкий сизый дымок.
Мужчина посмотрел на Кудряша и сказал так, как будто речь шла о погоде.
— Решил несколько раз стрельнуть, на всякий случай. Бывает, что жулик уже совсем мертвый, а пальцем еще дернет. И курок нажмется. Или нож достанет. Столько злобы в них, вы не поверите.
Он спрятал наган под пиджак, опустился на корточки рядом с телом и приложил два пальца к шее Кудряша. Подержал несколько секунд. Лицо его выразило нечто среднее между удовлетворением и скукой.
— Все, готов. Пульса нет. Раньше надо было его брать, сколько раз говорил. А теперь вот стрелять пришлось.
Он встал, отряхнул колено и посмотрел на меня с выражением, которое, очевидно, должно было означать сочувствие.
— Конечно, лучше бы живьем его сейчас взять, это я понимаю. Для дела полезнее. Но что есть, то есть. Кто ж знал что он вас убить захочет! По мне так таких надо стрелять, а не в тюрьму забирать. Из тюрьмы выйдут и опять за свое.
— Кто вы? — спросил я.
Мужчина посмотрел на меня серьезно, без улыбки.
— Этого, извините, сказать не могу. Но вы, я думаю, и сами догадываетесь. Из полиции мы. Следили за этим, за Кудряшом. Давно следили. Однако он, падлюка, осторожный был. Но тут, в саду, бдительность потерял. Очень ему хотелось вас убить.
Он посмотрел на тело Кудряша, потом на браунинг, лежащий в листве, и покачал головой.
— Пистолетик-то не трогайте. Пускай лежит как лежит.
Из-за деревьев со стороны центральной аллеи послышались частые шаги. Кто-то бежал, и скоро стало ясно, кто. Через кусты продрался городовой в расстегнутой шинели, с наганом в руке. Лицо красное, дыхание хриплое.
— Стоять! Ни с места! Кто такие?
Мужчина молча достал из нагрудного кармана удостоверение и раскрыл его перед носом городового. Тот прочитал, вытянулся, убрал наган, прижал ладонь к козырьку и мгновенно сменил тон.
— Понял, ваше благородие. Виноват. Какие будут указания?
— Больница тут рядом, на Тверской. Лечебница городская. Знаешь?
— Так точно.
— Беги туда. Возьми носилки и двух служителей. Тело нести. Скажи, полиция велела.
— Слушаюсь.
Городовой развернулся и побежал обратно. Через минуту появились еще двое в штатском. Оба были того же типа, что и первый: среднего роста, неприметные, с одинаково невыразительными лицами. Один из них нес полотняную сумку. Он опустился на корточки рядом с телом и стал что-то записывать в блокнот. Второй обошел место по кругу.
Подошел еще один городовой. Потом потянулись зеваки. Две старухи в темных платках, мужчина с собакой, какой-то гимназист, остановившийся с раскрытым ртом. Один из штатских негромко сказал:
— Господа, расходитесь. Тут нечего смотреть. Расходитесь, расходитесь.
Старухи отошли, гимназист не двинулся. Городовой шагнул к нему и рявкнул: «А ну пошел!» Мальчишка исчез.
Первый штатский, тот, что стрелял, подошел ко мне снова.
— Вам, господин Дмитриев, придется проехать с нами. Для дачи показаний. Формальность, не беспокойтесь.
— Хорошо, — сказал я. — Только мне нужно зайти в больницу. Сказать старшему врачу. Иначе получится, что я сбежал с работы.
Штатский кивнул.
— Конечно. Зайдем вместе.
До лечебницы было двести шагов. Мы прошли через ворота во двор. Штатский шел рядом спокойно, руки в карманах.
Беликов был у себя в кабинете на втором этаже. Когда я вошел, он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня поверх очков. Выражение его лица снова стало выразительным. Это был взгляд человека, который начинает подозревать, что нанял на работу немного не того, кого ожидал.
Причем «немного не того» — это не совсем точно. Вернее, очень не точно.
— Александр Павлович, — сказал я. — Мне нужно уехать с полицией. На меня в саду пытались напасть. Грабитель. Сейчас он мертв.
Штатский стоял у двери и молчал. Беликов перевел взгляд на него, потом снова на меня.
— Грабитель, — повторил Беликов медленно. — В Таврическом саду.
— Да. Полиции нужны мои показания как свидетеля.
Полицейский молча достал из кармана удостоверение и подошел к