А если не хватит?
Я повернулся на бок.
Если не хватит, значит, Оловянников глупее, чем кажется, и тогда мне конец. Тогда подделанное заключение врача, суд, этап, каторга. Четыре года в лучшем случае. Восемь, если судья окажется в дурном расположении духа. Лаборатория на Суворовском заплесневеет и покроется пылью. Культура пенициллина погибнет. Активированный уголь останется в банках на полке. Генерал подождет, не дождется и забудет. У него других дел полно.
Я закрыл глаза. Нужно, наверное, поспать. Завтра, если все пойдет хорошо, мне понадобятся силы. Если все пойдет плохо, тоже.
Сон не шел. Я лежал и слушал звуки тюрьмы. Где-то капала вода. За стеной кто-то стонал, монотонно и безнадежно. По коридору изредка проходили шаги. Один раз донесся смех, потом тишина.
Прошел час. Может быть, полтора. Без часов определить время было невозможно.
Потом в коридоре раздались шаги. Не размеренные шаги городового, а быстрые, уверенные. Голоса. Лязгнула заслонка на двери, потом замок. Дверь открылась.
На пороге стоял Лыков собственной персоной.
Петр Андреевич выглядел так, будто его подняли из-за стола: пальто наброшено поверх сюртука, шарф повязан наспех. Но глаза ясные и насмешливые, как всегда.
— Вадим Александрович, — сказал он, разглядывая меня с порога. — Вы положительно умеете находить приключения на свою голову.
Я встал с нар и развел руками.
— Не стану спорить, Петр Андреевич.
Лыков усмехнулся и кивнул мне следовать за ним.
Мы поднялись на второй этаж, но пошли не в тот кабинет, где меня допрашивал Оловянников, а в другой, дальше по коридору. Комната была побольше, с двумя окнами. Горел газ, стояли стакан остывшего чая и пепельница с окурками. Видимо, дежурный кабинет, который Лыков занял по праву старшего чина.
— Садитесь, — сказал Лыков, указывая на стул. Сам сел напротив, сбросил пальто, достал портсигар. Закурил.
— Ну. Рассказывайте. Только честно, Вадим Александрович. Без фокусов.
Я рассказал. Все как было. Что работал врачом на подпольных боях. Что Захар нанял меня после того, как я провел трепанацию одному из бойцов. Что платил мне сто рублей в месяц. Что человек, который умер сегодня, погиб от удара затылком о каменный пол после броска. Что я подбежал к нему, увидел расширенный зрачок, отсутствие реакции, хриплое дыхание, прогрессирующее угнетение сознания. Перелом затылочной кости с кровоизлиянием в заднюю черепную ямку. Сдавление ствола мозга. Спасти его было невозможно. Даже в операционной, даже с полным набором инструментов, шансы были бы в лучшем случае минимальны. А в складском помещении, на грязном полу, при свете керосиновых ламп, шансов не было вовсе.
Лыков слушал молча, курил, изредка кивал.
— Хорошо, — сказал он, когда я закончил. — Посидите здесь.
Он встал и вышел. Через минуту в кабинет заглянул городовой, другой, незнакомый. Встал у двери. Я остался сидеть.
Ожидание. Снова ожидание. За окном была непроглядная октябрьская ночь. На подоконнике лежал чей-то забытый карандаш. Я взял его, покрутил в пальцах, положил обратно.
Прошло двадцать минут. Может, чуть больше. Потом в коридоре послышались шаги, и дверь открылась.
Вошел Лыков. За ним, Оловянников. Надзиратель выглядел так, будто проглотил что-то кислое. Скулы напряжены, губы сжаты в тонкую линию, маленькие глаза смотрели куда угодно, только не на меня.
Лыков молчал. Сел в стороне, скрестив руки на груди. Предоставил Оловянникову говорить.
— По предварительным данным, — процедил Оловянников, не глядя на меня, — смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, полученной при падении. Оснований полагать, что оказанная вами помощь повлияла на исход, на данный момент не установлено.
Каждое слово давалось ему с видимым усилием.
Похоже, Лыков меня снова спас.
— Тем не менее, — продолжил он, — я обязан вас допросить.
Он сел за стол, взял перо, пододвинул чистый лист.
— Ваше имя, звание, род занятий.
— Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Без определенных занятий.
— Каким образом вы оказались в складском помещении в порту в ночь ареста?
— Пришел посмотреть на бои. Как зритель. Слышал от знакомых, что в порту устраивают кулачные поединки. Стало любопытно.
— Вы были знакомы с погибшим?
— Нет. Видел его впервые.
— Почему вы подошли к нему после падения?
— Увидел, что человек лежит без движения. Подошел, вдруг смогу чем-то помочь. Но было уже поздно.
Оловянников записывал, не поднимая головы. Перо скрипело по бумаге.
— Оказывали ли вы когда-либо медицинскую помощь участникам боев?
— Нет.
— Состояли ли вы в каких-либо отношениях с организатором боев Захаром Бочкаревым?
— Нет. Я не знаю этой фамилии.
Я даже хмыкнул.
Оловянников поднял глаза. В них было бешенство, сдерживаемое, но отчетливое. Он посмотрел на Лыкова. Лыков сидел с непроницаемым лицом и молчал.
— Подпишите, — Оловянников развернул лист ко мне.
Я прочитал протокол. Все было записано так, как я сказал. Подписал.
Оловянников сложил протокол, убрал в папку.
— Вы отпускаетесь, но обязаны являться по первому требованию. В случае неявки будете объявлены в розыск.
— Разумеется.
Оловянников встал и вышел из кабинета, не попрощавшись. Хлопнул дверью. Шаги его удалились по коридору.
Лыков поднялся, застегнул пальто.
— Пойдемте, Вадим Александрович. Я вас выведу.
Мы спустились на первый этаж. У дежурного мне вернули вещи. Я расписался в книге.
На улице было темно и холодно. Мелкий дождь висел в воздухе. Фонарь у входа в участок освещал небольшой круг мостовой.
— Петр Андреевич, — сказал я. — Я не знаю, как вас благодарить. Второй раз вы меня выручаете.
Лыков поднял воротник и покрутил головой.
— Таких бедовых свидетелей у меня давно не было, — сказал он насмешливо. — Но что поделаешь. Свидетель мне нужен живой и на свободе, а не на каторге. — Он помолчал, разглядывая меня. — Хитро вы придумали, с показаниями. Оловянников чуть удар не получил, когда понял, что к чему. Это ведь блеф был?
— Наполовину, честно скажу.
— Ну да, ну да. — Лыков усмехнулся. — Вот что, Вадим Александрович. Пока что никто из людей Захара не дал на вас показаний. Они все пойдут по делу о контрабанде, и им сейчас не до вас. Но я бы на вашем месте впредь держался подальше от портовых складов.
— Буду стараться.
— Да уж пожалуйста. И не думайте, что у вас появился универсальный способ разговора с полицией. Второй раз я не приеду, точно говорю.
Он протянул мне руку. Я пожал ее.
— Ступайте домой. Поздно уже.
Я пошел по мокрой мостовой,