Письмоводитель, как нельзя кстати заглянувший в дверь, застыл «весь во внимании».
— Будьте любезны, найдите Тимофея и попросите зайти ко мне. Пусть бросит все и идет, даже если грязный. Не переодеваясь. А то в прошлый раз стеснялся в таком виде сюда идти.
Николай Васильевич кивнул и исчез.
…Дверь открылась буквально через минуту. Николай Васильевич вернулся быстрее, чем можно было ожидать. Лицо у него было кислое.
— Александр Павлович, Тимофей Иванович недоступен.
— Почему?
Письмоводитель поправил очки.
— Он выпил. Прямо в мастерской. Теперь сидит на полу, разговаривает с кем-то невидимым и отгоняет от себя чертей, которых нет.
Тишина.
— Точно нет чертей? — спросил Беликов серьезным голосом.
Вот уж не думал, что он способен на юмор, да еще в такой ситуации.
— Наверняка сказать не могу, но кроме Тимофея, никто их не видит. Возможно, они быстро прячутся при появлении посторонних, — так же серьезно ответил письмоводитель. — Прикажете поискать их в шкафах? Если поймаем хотя бы одного, что с ним делать? Заспиртовать для кунсткамеры?
— Нет, пока не надо, — хмуро и серьезно ответил старший врач.
— Белая горячка, — констатировал Кулагин.
— Нет, не она, — ответил Веденский. — Белая горячка — это на вторые-четвертые сутки после последней рюмки. А тут патологическое опьянение. Алкоголь сработал как детонатор. Об этом хорошо писал Сергей Корсаков.
Беликов снял очки и положил на стол. Потёр переносицу.
— Замечательно, — произнёс он.
И тут дверь распахнулась и в кабинет ввалился Тимофей. Глаза выпучены, рожа кривая, зубы оскалены, в руке молоток. Вот уж, что называется, легок на помине.
* * *
Глава 10
…Он влетел плечом вперед, как таран. Дверь ударила о стену, аж штукатурка посыпалась. Воротник разодран, глаза вылезли из орбит.
— Покайтесь! — заорал он с порога. — Покайтесь, грешники, ибо конец близок! Знаки не врут!
Веденский отшатнулся к окну. Лебедев выругался. Беликов не двинулся с места.
— Тимофей, положи молоток, — сказал он спокойным голосом.
Слесарь не слышал. Он таращился куда-то в угол, и тыкал молотком в воздух.
— Вон они! Вон, лезут! Из преисподней! Слышите, как скребутся?
Глаза у него бегали. Зрачки расширены до краев радужки. Лицо залито потом, на шее вздулись жилы. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом, только вместо привычных белогорячечных чертей у Тимофея был, судя по всему, апокалипсис.
— Земля налетит на небесную ось! — провозгласил он, подняв молоток, как пророк поднимает посох. — Три дня осталось! Три дня!
Подходить к нему, вооруженному молотком, никто не решался.
Он шагнул к столу Беликова. Тот продолжал сидеть совершенно невозмутимо.
— Тимофей, — повторил Беликов, — положи инструмент.
Слесарь посмотрел на него, и на секунду показалось, что он сейчас послушается. Но тут Тимофей увидел что-то за спиной Беликова, что-то такое, от чего его лицо перекосилось от ужаса.
— А-а-а! Лезут! Лезут сюда!
Он замахнулся молотком. Не на Беликова, а на что-то невидимое за ним, но замах шел через голову старшего врача. Я бросился вперед и перехватил его руку на полпути, затем подножкой сбил его на пол. Молоток откатился в сторону.
Тимофей взвыл и рванулся. Для его телосложения он оказался весьма силен. Я попробовал заломить ему руку за спину, но он вывернулся, ухватил меня за руку и потащил на себя. Мы ударились о стену. С полки упала стеклянная банка и разбилась.
— Покайтесь! Конец света! Три дня! Небесная ось! Диавол идет со своим воинством!
— Держите! — крикнул Беликов и бросился к нам.
За ним на слесаря кинулись и другие. В ординаторскую на шум прибежали еще люди.
Тимофей извивался, выгибая спину, бился затылком об пол. Изо рта летели брызги слюни.
— Тряпки! Полотенца! Что угодно! — крикнул Беликов.
Кто-то принес полотенца. Одним мы стянули Тимофею руки за спиной, другим примотали щиколотки.
— Грядет! Грядет суд Божий! Огонь и сера! — хрипел он с пола, вращая глазами.
— Ну, хватит, Тимофей, — буркнул Мохов, вытирая руки о фартук.
Лебедев выпрямился и потрогал колено, куда его лягнул слесарь.
— Крепок, скотина. Чем он напился?
— Черт его знает, — ответил Мохов. — Нашел что-то. Было бы желание, а возможности появятся.
Тимофей лежал на полу, мокрый, красный, связанный, и продолжал бормотать про конец света, диавола и небесную ось.
Беликов поправил очки, осмотрел кабинет. Стол перевернут, банка разбита, на полу лужа чего-то темного. Он поморщился.
— В подвал его, — распорядился Беликов. — На лавку. И привяжите к ней.
Мохов с Трофимовым подняли слесаря за плечи. Лебедев и Климов взяли за ноги. Тимофей обвис, но не замолчал.
— Антихрист грядет! Земля расколется вдребезги напополам!
— Ага, расколется, — мрачно согласился Трофимов. — Прямо по твоей голове.
Его понесли по коридору. Тимофей выгибался на руках у носильщиков, как не знаю кто. По лестнице спускали осторожно. Внизу, в подвальном коридоре, нашлась широкая деревянная лавка у стены.
Слесаря уложили на спину и примотали к лавке. Тимофей уже не кричал, а бормотал, монотонно, без пауз. Глаза были открыты и смотрели в потолок, но явно не видели его.
При остром психозе с двигательным возбуждением полагалось ввести нейролептик. Галоперидол, аминазин, на худой конец диазепам. Любой из этих препаратов погасил бы агрессию за минуты. Но ни одного из них еще не существовало и не будет существовать еще полвека.
Беликов, шедший с нами, стоял над слесарем, скрестив руки, как верховный судья.
— Ну, Тимофей, — сказал он холодно, — сейчас я тебе покажу, как пить на рабочем месте. Трофимов, сходите в нашу аптеку. Скажите Ивану Павловичу, что мне нужен апоморфин, солянокислый, одна десятая грана подкожно. Он знает. И шприц принесите.
Трофимов кивнул и быстро ушел.
Апоморфин. Излюбленное средство тогдашних психиатров при буйных припадках. Препарат не был собственно седативным. Он действовал иначе, грубее и проще. Апоморфин, введенный подкожно, вызывал мгновенную, неудержимую, мучительную рвоту. Организм, захваченный рвотным рефлексом, переключался целиком. Мозгу становилось не до галлюцинаций, не до бреда, не до конца света. Вегетативная буря гасила психоз, как бочка воды гасит костер. Метод на первый взгляд варварский, но в условиях, когда психофармакологии не существовало, он работал.
— Таз, — приказал Беликов.
Гаврила, топтавшийся у