— А если задышит? — усмехнулся Веденский.
— Многим ничего не докажешь, даже если она встанет на задние лапы и заговорит!
— Глубоко, — усмехнулся Беликов и слегка зааплодировал.
— Я хирург, а не философ. Езжайте с Богом.
Домой я зашел на полчаса. Переоделся в сюртук поприличнее. Не в тот, в котором ходил к генералу, но все же. Николай высунулся из своей двери, когда услышал мои шаги на лестнице.
— Куда собрался в таком параде?
Объяснять было долго, тем более что никакого парада и не было. Николай, кстати, до сих пор не знал, что я теперь доктор, хоть и неофициально. Не разговаривал с ним, не сообщал последние новости.
— Еду на заседание Хирургического общества, наш врач делает доклад.
— А тебя-то зачем берут? — Николай прищурился.
— Собаку сторожить.
Он открыл рот, потом закрыл. Потом открыл снова.
— Собаку?
— Подопытную. Долгая история. Расскажу, когда вернусь.
Николай покачал головой и закрыл дверь.
Обратно в лечебницу я добрался к половине шестого. Во дворе уже стояла наша больничная повозка. Прохор был рядом и курил. В повозке, на соломе, стоял деревянный ящик. Рыжик не подавал голоса. Тимофей топтался рядом, держа под мышкой холщовый мешок с инструментами. С тех пор как я провел с ним сеанс внушения, слесарь не пил ни капли. Глаза его были ясные и настороженные.
— Инструменты с собой? — спросил я.
Тимофей похлопал по мешку.
— Все есть. Готов ко всему. Ежели что пойдет не так — исправим.
— Хорошо.
Хотя это все не слишком нужная перестраховка. Исправлять будет некогда. Но так все-таки спокойнее всем.
Скоро появился Беликов. На нем был темный суконный сюртук с высоким стоячим воротником, застегнутый на все пуговицы. Бородка аккуратно подстрижена, очки протерты. Он выглядел строго и представительно, как и полагалось старшему врачу городской лечебницы, направляющемуся на ученое собрание.
За ним шел Веденский. Борис Михайлович тоже преобразился. Новый черный сюртук, белоснежная крахмальная рубашка, галстук завязан ровным узлом. Худое, бледное лицо приобрело выражение сосредоточенной решимости, хотя пальцы, которыми он сжимал кожаную папку с текстом доклада, были белыми от напряжения.
Последним вышел Кулагин. Тот увязался за нами из любопытства, Но Беликов разумеется не возражал.
Нанятый экипаж ждал у ворот. Закрытая коляска, запряженная парой гнедых. Кучер, нанятый специально для этого случая, оглядел нашу компанию с профессиональным безразличием.
— Господа, прошу, — сказал Беликов.
Веденский и Беликов сели по ходу движения, Кулагин и я устроились напротив, спиной к кучеру. Коляска качнулась, рессоры скрипнули. Беликов постучал тростью в стенку, и мы тронулись.
Больничная повозка с Прохором, Тимофеем и Рыжиком двинулась следом.
Ехали молча. Беликов смотрел в окно. Веденский перебирал листы доклада на коленях, шевеля губами. Кулагин тоже молчал, но было видно, что ему не терпится что-нибудь сказать. Наконец не выдержал:
— Борис Михайлович, а если они спросят про статистику? У нас ведь только один случай. Тот мужчина с черепной травмой. Маловато как-то. Павлов, пока сотню своих собак не порежет, слова не проронит.
Веденский поднял голову. Посмотрел на Кулагина, потом на Беликова. Беликов ответил, не оборачиваясь от окна:
— Метод демонстрируется впервые. Статистика будет потом. Сегодня задача одна: показать, что это работает.
— А если собака…
— Петр Андреевич, — перебил Беликов ровным голосом. — Давайте мы не будем обсуждать, что будет, если собака не задышит. Собака задышит.
Он посмотрел на Веденского:
— Вы изучили строение челюстей на собаке, попробовали их найти?
— Да, разумеется. Разобрался, на ощупь все чувствую.
Все замолчали. До места оставалось минут двадцать.
Только тут я спохватился. Балбес. Олух. Почему я не позвал Зайцева и Веретенникова? Они студенты Военно-медицинской академии, им самое место в зале. Они бы увидели доклад, они бы поняли значение метода. Потом одернул себя. Ладно. Когда в последние недели каждый день что-нибудь происходит — то стреляют, то повышают в должности, то оказываешься в шаге от научного признания, такие промахи простительны. Приглашу их в следующий раз, если он будет.
Коляска остановилась у здания Военно-медицинской академии. Нет, не у парадного подъезда. Чуть в стороне, у бокового крыла, где располагалась анатомическая аудитория, отданная обществу для заседаний.
День выдался хороший. Небо ясное, воздух прохладный, но без обычной петербургской сырости. Фонари на улице уже горели.
Публика потихоньку собиралась. У входа стояло несколько экипажей. Врачи поднимались по каменным ступеням, переговариваясь. Военные медики в мундирах с красными петлицами шли группами по двое-трое. Гражданские доктора в темных пальто и цилиндрах. Профессора в возрасте, грузные, с тростями, с выражением привычной скуки на лицах. Студенты, напротив, шли быстро, громко разговаривали и толкали друг друга локтями.
— Прохор, — сказал я, подойдя к повозке. — Забирай ящик. Пойдем через черный ход.
Прохор грузно спрыгнул с козел, подхватил ящик с одной стороны. Рыжик внутри тихо заскулил. Тимофей взял с другой стороны. Ящик был нетяжелый, весил меньше двух пудов, но большой и неудобный.
Беликов и Веденский уже поднимались по парадной лестнице. Кулагин пристроился за ними. Беликов кивнул кому-то из знакомых. Веденский шагал прямо, глядя перед собой. Папка с докладом прижата к груди.
Черный ход находился с торца здания, за чугунной оградой. Дверь была не заперта. Узкий коридор, пахнущий кирпичной пылью. Стены без штукатурки. Потолок низкий. Освещение скудное. Пещера прямо-таки.
Препараторская находилась в конце коридора, за тяжелой дверью без таблички. Я толкнул ее плечом.
Запахи сразу ударили в нос. Формалин, карболка и что-то сладковатое, тошнотворное, от чего мгновенно свело глотку. Смесь бойни и аптеки. Стены до половины выложены желтоватым кафелем. Выше, по масляной краске, тянулись бурые подтеки. Газовые рожки шипели, давая тусклый, колеблющийся свет. Вдоль стен стояли массивные дубовые столы, покрытые свинцовыми листами. В углу была глубокая фаянсовая раковина. Рядом, на полу, стояли два жестяных ведра для биоотходов. И еще каталка.
Мы поставили ящик на пол. Рыжик зашелся в отчаянном скулеже, забился в угол клетки, запрокинул морду и жалобно завыл. Потом замолк, прижался к доскам и начал мелко дрожать. Животные чуют этот запах мгновенно. Для собаки, чей нос в сотни раз чувствительнее человеческого, эта комната была концентрированным кошмаром.
— Тише, тише, дурачок, — пробормотал Прохор, присаживаясь на корточки и просовывая пальцы сквозь щели в досках. Рыжик лизнул его руку, но дрожать не