— Привел. Александр Павлович не у себя, к вам зашел.
— Где собака?
— Во дворе, за сараем.
— Сейчас мы закончим и придем.
Через несколько минут мы спустились во двор. Прохор стоял у дровяного сарая и смотрел на собаку, привязанную веревкой к железному колышку в земле. Кобель, рыжеватая гладкошерстная дворняга среднего роста. Поджарый, с широкой грудью и короткими крепкими лапами. Морда удлиненная, уши полустоячие, в отце или деде явно побывала какая-то гончая. Шерсть короткая, палевая с рыжиной, кое-где на боках подпалины. Ребра слегка просвечивали сквозь кожу, но сильно истощенным он не выглядел.
Пес не рвался, не рычал.
— Где нашел? — спросил я.
— На Шпалерной, за казармами, — ответил Прохор. — Там у забора трое таких живут. Кашевары их иногда подкармливают. Этот самый ласковый, сам подошел.
Веденский присел на корточки. Пес лизнул ему ладонь и завилял хвостом сильнее.
— Спокойный, — сказал Веденский.
— Покладистый, — подтвердил Прохор. — Не кусается. Пока вел, ни разу не дернулся.
Тут подошел Беликов. Осмотрел собаку, потрогал ей бок, заглянул в пасть. Пес терпеливо стоял, только переступал лапами.
— Годится, — сказал Беликов. — Только посади на цепь, а не на веревку. Если сбежит, конец всему. Прохор, миску с водой ему поставь. Только воду. Не кормить. Ни крошки. Это понятно?
— Понятно, Александр Павлович.
— Я серьезно. Если кто-нибудь сунет ему хоть корку хлеба, я спрошу с тебя лично. Пусть только воду пьет. Скажи всем, и чтоб запомнили!
Правильно сказал Беликов. При наступлении хлороформного наркоза у собаки, как и у человека, может начаться рвота. Если в желудке есть пища, содержимое попадет в дыхательные пути. Аспирация. И она задохнется насмерть раньше, чем мы начнем показывать наш метод.
Веденский сказал:
— Надо ей имя дать.
— Зачем? — спросил Беликов.
— Так удобнее. В докладе будет звучать «подопытное животное», а между собой проще.
Беликов пожал плечами, давая понять, что ему все равно.
— Рыжик, — сказал я. Без особой фантазии. Просто по масти.
Веденский кивнул. Рыжик так Рыжик.
Беликов тем временем перешел к следующему вопросу. Он достал воздуховод, который я сделал из резиновой трубки и рогового щитка, и повертел его в руках.
— Для собаки нужна другая трубка. Человеческая ей не подойдет.
— Не подойдет, — согласился я. — У собаки вытянутая морда. Угол между ротовой полостью и глоткой совсем другой, и язык длинный, массивный. Воздуховод, рассчитанный на короткую ротовую полость человека, просто не достанет до корня собачьего языка. Либо изгиб ляжет неправильно, и дыхательные пути останутся перекрытыми. Если попытаемся вставить человеческую трубку, фокус провалится.
— Именно, — сказал Беликов. — И я думаю, что для собаки лучше металлическая. Резина мягкая, при введении может согнуться и не пройти по длинной пасти. А жесткая трубка встанет точно.
— Латунь, — сказал я. — Согнуть по шаблону, отшлифовать края. Гладкая, прочная, легко стерилизуется.
— Тогда зовите слесаря.
Тимофея нашли в мастерской. После нашего с ним разговора в подвале прошло время, и перемена была разительная. Глаза ясные, руки не дрожат, на верстаке порядок. К бутылке он с тех пор явно не притрагивался.
— Тимофей, мне нужна трубка, — сказал Беликов. — Дмитриев покажет какая. Сделать как можно быстрее. Бросить все другие дела.
— Сделаю, Александр Павлович. Из чего?
— Латунь, — ответил я. — Трубка наружным диаметром около полудюйма. Плавно согнуть дугой, края сгладить напильником начисто, чтобы ни одного заусенца.
Затем сняли мерку. Обычный кусок мягкой медной проволоки, подобранный в мастерской, для этого вполне годился. Придерживая собаку за морду, я приложил проволоку сбоку, от передних резцов по щеке до угла нижней челюсти, туда, где челюсть изгибается вверх под ухом. Наружное расстояние от резцов до угла челюсти точно совпадало с внутренним расстоянием от губ до корня языка. Именно туда должен был лечь срез трубки: достаточно глубоко, чтобы отодвинуть корень языка и освободить дыхательные пути, но не настолько, чтобы протолкнуть язык глубже или упереться в голосовые связки. Рыжик терпеливо стоял, пока я возился с его мордой, только поскуливал тихонько.
Проволоку я согнул по форме, которая мне была нужна: плавная дуга, повторяющая изгиб нёба и глотки, от резцов до корня языка. Получился шаблон.
Тимофей взял проволоку, повертел в пальцах, прикинул на глаз.
— Как можно быстрее, говорите?
— Да.
— Сделаю.
— Главное, чтобы края были гладкие, как стекло.
Тимофей кивнул и ушел к себе.
Вечерело. Двор лечебницы пустел. Санитарки тащили из прачечной последние корзины с бельем. Из кухни доносился стук посуды. Обычный больничный вечер.
Перед уходом я снова подошел к Рыжику. Пес лежал, положив морду на лапы. Увидев меня, поднял голову и стукнул хвостом по земле. Глаза у него были карие, доверчивые. Прям удивительно. За время бездомной жизни он должен был давно понять, что люди бывают очень разные.
Я присел, потрепал его за ухом. Он лизнул мне руку.
— Прости, — сказал я тихо. — Завтра тебе придется на пару минут умереть, но потом ты оживешь. Обещаю.
Рыжик вильнул хвостом.
* * *
Глава 13
Беликов отпустил нас в четыре. Веденский сразу засуетился, принялся расчёсываться перед зеркалом в ординаторской и тут же уронил расческу. Руки у него подрагивали.
— Борис Михайлович, — сказал я. — Если вы сейчас опрокинете еще и чернильницу, я решу, что вы нервничаете.
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
— Легко вам говорить. Вы-то будете почти в стороне от всего! И, наверное, не представляете, что я там выслушаю!
Мда, справедливо. Отвечать на вопросы будет именно он. И нападать будут на него. Седые медицинские профессора — это что-то вроде футбольных фанатов (шучу, но тем не менее). Мнительны и обидчивы. А наш метод как раз весьма обидит многих из них.
Потом к нам зашел Лебедев. Попрощаться, так сказать. Встал, скрестив руки на широкой груди, и всем видом показывал, что его эта затея не касается.
— Ну что, Николай Сергеевич, — хмыкнул Веденский. — Последние наставления будут?
— Будут. — отчеканил Лебедев. — Когда эти профессора начнут умничать, главное