— Ну что же, — сказал Беликов, и в голосе его не было ни малейшего разочарования. — Тогда, может быть, анатомический препарат? Сагиттальный распил головы и шеи. Ставим препарат на стол и наглядно, как на чертеже, показываем коллегам-хирургам: вот язык, вот гортань, вот надгортанник. Когда человек без сознания, язык падает сюда, — он ткнул карандашом в воображаемую точку на столе. — Руки по Сильвестру мы можем поднимать сколько угодно, воздух не пройдет. А теперь смотрите: я ввожу трубку, или запрокидываю челюсть, и канал свободен.
Веденский развел руками.
— Гипотетически это можно попробовать. Наглядно, анатомически чисто… Хотя я не уверен, что это идеальный вариант.
— Вы что скажете? — Беликов обратился ко мне.
— Анатомический препарат из прозекторской неизбежно зафиксирован. Выварен, проспиртован или обработан формалином. Ткани задубели. Профессура это знает.
Беликов насмешливо нахмурился.
— И что?
— А то, что заспиртованный язык жесткий, как подошва. Он никуда не западает сам по себе. Механика мертвых, задубевших тканей не имеет ничего общего с поведением живого, дряблого, налитого кровью языка и мягкого неба у пациента. Первое, что скажут: «Вы показываете нам фокусы с деревяшкой. У живого человека корень языка это тяжелый кусок мяса, залитый слюной и слизью. Ваша изящная трубочка просто увязнет в этой массе или забьется».
— Дальше будет хуже, — продолжил я. — После этого они начнут защищать метод Сильвестра. У них есть языкодержатель, и они им пользуются. Вытягиваешь язык наружу щипцами, поручаешь ассистенту держать или прокалываешь булавкой. Гортань открыта, дальше качай руки по Сильвестру. Скажут: «Зачем нам засовывать инородное тело, вашу трубку, в глотку, рискуя повредить слизистую? Мы просто вытягиваем язык щипцами, и гортань открыта. А Сильвестр прекрасно наполняет легкие воздухом»
— Но ведь мы все знаем, что Сильвестр неэффективен… — сказал Веденский.
— Все всё знают, но на анатомическом препарате мы этого не докажем. Распил головы доказывает только одно: что канал стал геометрически проходим. Труба открыта, но где дыхание? Для хирургов чистая анатомия это пройденный этап, они ее сдали тридцать лет назад. Им нужна физиология. Они скажут: «Вы прекрасно доказали нам законы аэродинамики в пустой трубе. Но медицина не водопровод. Вы утверждаете, что вдувание воздуха изо рта в рот спасет больного. Где доказательства? Распил не покажет нам, как порозовеют ткани и забьется сердце».
Беликов слушал молча, слегка наклонив голову.
— И наконец, — продолжил я, — метод вдувания вызовет вопрос о баротравме. Профессора укажут, что на мертвой голове невозможно показать, какое усилие нужно для вдоха. Скажут: «Вдувая воздух с силой собственных легких, вы неминуемо вызовете разрыв альвеол. Воздух пойдет в плевру или в желудок. Метод Сильвестра физиологичен, он имитирует естественную тягу мышц грудной клетки. А вы предлагаете нам надувать больного, как свиной пузырь».
Снова наступила тишина. Веденский сидел неподвижно. Карандаш в руке Беликова замер.
— Все эти слова полетят в Бориса Михайловича один за другим, — сказал я. — И ответы тяжело давать, стоя над заспиртованным черепом.
Беликов снял очки, протер их платком и водрузил обратно на нос. Посмотрел на Веденского, потом на меня.
— Что ж, — сказал он. — Остается одно. Показывать на собаке.
Веденский кивнул.
— Да, я тоже думал об этом.
— Живое существо, полная атония под хлороформным наркозом, расслабленные мышцы, западающий язык. Все как у человека. Вводим наркоз, демонстрируем обструкцию дыхательных путей, показываем тройной прием, вводим трубку, проводим экспираторную вентиляцию. Собака начинает дышать. Живое доказательство, против которого не возразишь.
— Физиология на месте, — согласился я. — Газообмен виден: грудная клетка поднимается, слизистые розовеют. Баротравму можно контролировать, вдувая осторожно. Языкодержатель не нужен.
Веденский помолчал. Потом вздохнул.
— Да. Это единственный способ.
— Хорошо, — Беликов выпрямился. — Значит, нужна собака. Борис Михайлович, этим займетесь вы. Собака нужна сегодня. В принципе, найти ее весьма нетрудно.
Беликов попросил позвать сторожа, и через минуту тот уже стоял у него в кабинете. Встал на пороге, ожидая распоряжений.
— Прохор, вот тебе полтинник, — Беликов положил на край стола монету. — К обеду мне нужна собака. Живая, здоровая.
Сторож взял монету, повертел в пальцах.
— Какая собака, Александр Павлович?
— Дворняга. Обычная уличная помесь. Никаких породистых. Ни левреток, ни сеттеров, ни пуделей. Увидишь что-то ухоженное, сбежавшее от хозяев, не трогай. Мне нужна бродячая.
Прохор кивнул, не задавая лишних вопросов.
Беликов прав. Уличная дворняга обладала тем, чего начисто были лишены породистые комнатные создания: железным здоровьем и крепким сердцем. Нежная левретка или нервный пудель могли дать остановку сердца просто от стресса, едва их положили бы на стол в ярком свете зала. Или умереть от первой же капли хлороформа. Нам нужен был надежный организм, способный выдержать глубокую гипоксию и позволить себя откачать. Дворняга, закаленная петербургскими зимами, драками и помойками, подходила идеально.
— И вот еще что, — добавил Беликов. — Средних размеров. По колено примерно. Не мелкую и не огромную. И обязательно короткошерстную. В Желательно светлого окраса или рыжего.
Прохор снова кивнул и вышел.
Каждое из этих требований имело смысл. Средний размер, килограммов пятнадцать-двадцать, был нужен по нескольким причинам. Слишком мелкую собаку не разглядела бы галерка амфитеатра, да и вставлять трубку в крошечную пасть, а потом вдувать воздух было бы неудобно и неубедительно. Слишком крупную, вроде волкодава или сенбернара, пришлось бы удерживать на столе, пока она засыпает, а при неудаче было бы совсем тяжело с ней справиться. Пес размером по колено был идеален.
Шерсть и окрас значили еще больше. Это был критически важный визуальный момент, который Беликов, видимо, продумал заранее. Зал должен был четко видеть экскурсию грудной клетки. На лохматой собаке никто не разглядел бы, как поднимаются и опускаются ребра при искусственном дыхании. Длинная шерсть скрыла бы все движения, и профессора, особенно в задних рядах увидели бы только мохнатый бок, лежащий неподвижно. А на гладкошерстной, да еще светлой, каждый вдох, который Веденский сделает через трубку, будет виден с последнего ряда как резкое расширение боков. Наглядное, бесспорное доказательство.
Жаль, конечно, собаку, не хочется подвергать ее таким испытаниям, но она останется жива, невредима и в конечном итоге поможет спасти здоровье множеству людей. Может что-то не так пойти с наркозом, но скорее всего ничего не случится.
Прохор вернулся уже через два часа. Быстро справился,