Провизор нес уголовную ответственность за последствия, если неправильно приготовленное или ошибочно отпущенное лекарство наносило вред или убивало пациента. Это давало ему юридическое, закрепленное в законе право проверять и даже блокировать решения врачей.
Работало это так. Если врач, хоть бы и сам Беликов, в усталости или запарке выписывал рецепт с превышением высшей разовой дозы сильнодействующего вещества, провизор был обязан отказать в выдаче. По закону он возвращал рецепт врачу на перепроверку. Как бы врач ни возмущался, порошок не покидал аптеки, пока доктор не ставил специальный знак, восклицательный знак или пометку «summa dosi» прописью, и не расписывался отдельно, принимая ответственность за последствия на себя.
Беликов не мог прийти в аптеку и просто взять то, что ему нужно. Ключи от «Шкафа А» носил только Зайцев. Если ночью в хирургию срочно требовался наркоз, нужно было будить дежурного аптекарского помощника, отдавать ему правильно оформленный рецепт, и только фармацевт имел право отмерить препарат. Никаких исключений. Даже для экстренных случаев.
При всей своей автономии Зайцев страдал от того же, от чего страдали все в этой больнице. Денег не хватало. Чтобы закупить хинную кору, карболку, спирт, стеклянные штангласы на замену разбитым, провизор составлял смету. Смету должен был одобрить Баранов, который, как и положено смотрителю, пытался урезать каждую строчку. Зайцев оказывался между двух огней: старший врач требовал качественных лекарств для сотен больных, а смотритель выделял копейки. Знакомая картина. Эдакий нелюбовный треугольник: врач, фармацевт, чиновник.
Аптека была мне нужна. Лаборатория на Суворовском, конечно, оставалась. Но если удастся наладить отношения с Зайцевым, возможности расширятся в разы. Можно приготовить много интересного.
Я зашел к нему на следующий день после повышения. Представился. Зайцев стоял за прилавком. Поднял глаза, оглядел меня с ног до головы.
— Дмитриев, — сказал я. — Вадим Александрович.
— Очень приятно. Зайцев Иван Павлович, — ответил аптекарь. — Слышал о вас. Вам что-то нужно, Вадим Александрович?
— Просто познакомиться. Мне предстоит часто обращаться к вам по рецептурным вопросам.
Зайцев кивнул.
На этом разговор по сути и закончился. Я вышел из аптеки. Что за человек, пока толком непонятно. Ну да будет видно. Рано или поздно жизнь сведет нас теснее, и тогда станет ясно, что к чему.
* * *
Глава 12
Сразу после утреннего обхода Беликов попросил меня с Веденским зайти к нему.
Беликов сидел за столом, перед ним лежала тонкая папка с бумагами. Он кивнул нам на стулья.
— Садитесь, господа. Дело важное.
Веденский осторожно сел. Последние дни он явно нервничал. Выступать перед светилами имперской хирургии приходится не каждый день.
— Послезавтра заседание Хирургического общества Пирогова, — сказал Беликов, постукивая карандашом по папке. — Доклад готов. Борис Михайлович, вы текст запомнили? По бумажке читать не получится.
— Запомнил, Александр Павлович. Ночью разбуди — расскажу.
— Хорошо. Но текст доклада это половина дела. Большой вопрос в том, на чем мы будем показывать метод. Голая теория никого не убедит, нужна демонстрация. И вот тут надо решить. Я думал, вы мне что-то предложите сами, но пока тишина.
Беликов замолчал и посмотрел на нас обоих. Ответом была та самая тишина, о которой он как раз говорил. Да, немного упустили мы этот момент.
— Вариантов, как я вижу, несколько, — продолжил он, откинувшись на спинку стула. — Первый: живой человек. Доброволец из зала или приведенный нами. Второй: труп из прозекторской. Третий: анатомический препарат, сагиттальный распил головы и шеи. Это вообще вещь понятная, практически музейная, с ней совсем просто. Четвертый: животное, собака. Хочу выслушать ваши мнения.
Мне показалось, что Беликов уже давно все решил. Просто хотел услышать, как мы рассуждаем. Проверка.
Выступать предстояло Веденскому, и я решил пока помолчать. Его доклад, его выбор. Если скажет что-то не то, тогда вмешаюсь.
Веденский потер переносицу. Вздохнул.
— Александр Павлович, я бы, признаться, предпочел живого добровольца. Это самый наглядный способ. Но я понимаю, что это невозможно.
— Почему именно невозможно?
— Из зала никто не пойдет. Предложить кому-то лечь на стол и открыть рот… это немыслимо. Да и вообще так не делается. Можно, конечно, привести кого-то с собой, но я сомневаюсь, что на человеке в сознании демонстрация получится убедительной.
Беликов перевел взгляд на меня.
— Вадим Александрович, а вы что скажете?
— Борис Михайлович прав, — сказал я. — Живой доброволец не годится, и дело не только в этикете. Проблема чисто физиологическая. Воздуховод нельзя вставить человеку, находящемуся в сознании. Корень языка и задняя стенка глотки крайне чувствительны. Как только трубка коснется этих зон, у добровольца сработает рвотный рефлекс. Жесточайший. Он начнет давиться, кашлять, краснеть и, простите, может просто облевать президиум. Демонстрация будет сорвана с позором.
Веденский кивнул. Видимо, представил картину.
— Трубку ставят либо пациенту без сознания, в коме или глубоком наркозе, либо при клинической смерти, — продолжил я. — То есть именно в тех ситуациях, для которых она и предназначена. Здоровый человек для этой цели бесполезен.
— А если перед демонстрацией густо смазать ассистенту глотку и корень языка двадцатипроцентным раствором кокаина? — спросил Беликов.
Вопрос был задан таким невинным тоном, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном. Но я уже начинал понимать манеру старшего врача: он подбрасывал нам ложные варианты, как экзаменатор, проверяющий, способен ли студент отвергнуть привлекательную глупость.
Веденский покачал головой.
— Тогда нас просто засмеют, Александр Павлович. Врачи скажут: что за балаган вы нам показываете? Ваш ассистент жив, здоров и в сознании. Анестезия глотки снимет рвотный рефлекс, но не снимет мышечный тонус. А ведь в этом вся суть.
Хорошо. Веденский все понимал. Мышечный тонус действительно был главным камнем преткновения. Хирурги Пироговского общества прекрасно знали, что у человека в глубоком обмороке, при утоплении или передозировке хлороформом мышцы абсолютно расслаблены. Атония. Именно поэтому корень языка, тяжелый кусок мяса, западает назад и перекрывает гортань.
У человека в сознании, даже если он очень старается расслабиться и глотку ему залили кокаином до полной нечувствительности, тонус мышц глотки сохраняется. Он сам, рефлекторно, удерживает дыхательные пути открытыми. Демонстрация на живом добровольце ничего не доказывала бы: профессора резонно заметили бы, что в