— Фон Анреп, — сказал Лебедев. — Слышал о нем. Строгий, говорят.
— Строгий, это мягко сказано, — ответил Беликов. — Человек он противоречивый. Революционный хаос, бомбистов и митинги ненавидит. Для него порядок превыше всего. Но он так же сильно ненавидит косность, взятки, грязь в больницах и бюрократическое болото. Это одновременно и консерватор, и реформатор.
— Парадокс, — заметил Веденский.
— Не парадокс, а характер, — возразил Беликов. — Человек, который верит и в дисциплину, и в науку. Таких немного, но они существуют.
— Что это значит для нас? — спросил Кулагин.
— Пока ничего конкретного. Но направление понятно. Если Анреп возьмется всерьез, будут проверки, новые требования к гигиене, к квалификации персонала. Может быть, увеличат финансирование. А может, наоборот, закрутят гайки.
— Для нас гораздо важнее тот, кого поставили на городскую медицину, — продолжил Беликов. — А там теперь Георгий Георгиевич фон Витте.
— Родственник? — спросил Лебедев.
— Да. Дальний родственник бывшего председателя Комитета министров Сергея Витте.
— О как, — сказал Лебедев. — Вроде в отставку-то его отправили, а все равно «вопросы решает», родственников своих на посты движет.
— Кто его знает, как там что, — пожал плечами Беликов. — Но вроде Георгий сам весьма прыток, со связями и амбициями. Ему всего тридцать семь лет, молод для такой должности, однако пролез. Беда в том, что он — не врач. Он юрист. В России-матушке-то у нас сейчас старомодный подход: бедных и убогих надо просто жалеть и подавать им милостыню Христа ради. А Витте, говорят, эту систему ненавидит. Он ездил на международные конгрессы в Европу и открыто заявлял, что старую церковно-купеческую благотворительность надо выжечь каленым железом. Он хочет так: «социальная политика вместо раздачи милостыни». Он за то, чтобы вводить в России страховки для рабочих, создавать кассы взаимопомощи и заменять неграмотных больничных сиделок профессиональными, научно подготовленными сестрами милосердия. Так-то в этом многое правильно, но что получится… Очень может оказаться, что старое разрушится, а новое не создадут, и это будет очень большая беда. Посмотрим, что делать. И посмотрим, как он сработается с фон Анрепом. Тот фигура все-таки помощнее будет.
Все разошлись, я остался за столом один. Допивал чай, пока есть свободная минута, и думал.
Фон Анреп. Имя, которое стоило запомнить. Не только потому, что от него теперь зависело будущее медицинского управления в империи. Биография его была весьма интересна.
В 1879 году, задолго до чиновничьего взлета, молодой Анреп стажировался в Германии. Там он провел серию опытов, которые должны были войти в мировую историю медицины, но вошли лишь отчасти. Он первым в мире обнаружил местноанестезирующее действие кокаина. Вводил слабый раствор себе под кожу руки, колол ее булавками и методично фиксировал полную потерю чувствительности. Опубликовал результаты, прямо рекомендовал кокаин для хирургической практики. Мировая слава, однако, досталась австрийцу Карлу Коллеру, который пятью годами позже применил кокаин при операции на глазу. Научный приоритет Анрепа знали все в профессиональном кругу. Но знать и признавать, это, как известно, разные вещи.
Вот, если что, информация к размышлению о том, как все делается в медицинском мире.
До назначения на нынешний пост фон Анреп руководил Женским медицинским институтом. В консервативной империи, где сама идея высшего медицинского образования для женщин вызывала бешеное сопротивление, Анреп выбил государственное финансирование, построил клиники и добился того, чтобы женщины-врачи получили равные профессиональные права с мужчинами.
Человек, способный на такое, мог изменить многое. Или не изменить ничего. В России (да и не только в ней) реформаторы нередко заканчивали тем, что вязли в той самой трясине, которую пытались осушить.
Мелькнула мысль: а не мое ли дело против Извекова повлияло на эти перемены? Уголовное дело на частного врача, чей дядя был вице-директором Департамента, вынужденная отставка чиновника. Возможно, это стало последней каплей, убедившей кого-то наверху, что старая система прогнила насквозь. А возможно, реформу готовили давно, а совпадение по времени было чистой случайностью. Черт его знает.
Одно было понятно: смена руководства медицинского ведомства могла отодвинуть снятие моей «неблагонадежности» на неопределенный срок. В период реструктуризации никто не станет разбираться с мелким циркуляром, запрещающим какому-то мещанину Дмитриеву поступать в учебные заведения. Не до того. Новые кабинеты, новые начальники. Пока пыль уляжется, пройдут месяцы.
Ну, к лучшему перемены или нет, время покажет. Есть вещи, на которые повлиять невозможно.
Надо вернуться к насущным делам.
Так вот, в больнице есть аптека! Так полагалось по уставу. Каждая городская лечебница, даже самая захудалая, обязана содержать собственное аптечное отделение для приготовления лекарств. Не на продажу, только для внутреннего употребления. Порошки, микстуры, мази, пилюли, настойки, растворы для промывания ран. Все, что назначали врачи, готовилось здесь же, на месте.
Аптека занимала три комнаты на первом этаже главного корпуса. Первая, самая большая, служила рецептурной. Длинный дубовый прилавок, отполированный до блеска тысячами локтей. За прилавком, вдоль стен, стояли шкафы с выдвижными ящиками и стеклянными штангласами (аптечными склянками), на каждом из которых была наклеена латинская этикетка с названием вещества. Aq. destill., Tinct. Valerianae, Ol. Ricini, Pulv. Ipecacuanhae. Несколько десятков банок, выстроенных аккуратно и по алфавиту. На прилавке, аптекарские весы с набором разновесов в коробочке, фарфоровые ступки, мерные цилиндры.
Вторая комната была кокторией, аптечной кухней. Там стояла чугунная печь с водяной баней, медные перегонные аппараты, реторты и колбы.
Третья комната, самая маленькая, запиралась на два замка. «Материальная», она же кладовая. Там хранились запасы в больших штангласах, бочонки со спиртом, мешки с порошками, ящики с ватой и бинтами. И отдельно, в железном шкафу, привинченном к стене, за дверцей с навесным замком, стоял «Шкаф А». Venena. Яды. Морфий, стрихнин, мышьяк, кокаин, препараты ртути. Ключ от этого шкафа носил при себе только один человек.
Иван Павлович Зайцев, провизор. Сухощавый, высокий мужчина сорока с лишним лет. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза, чистый, тщательно выглаженный халат поверх темного жилета.
Формально Беликов был главным лицом в лечении, но аптека жила по собственному закону, Аптекарскому уставу, и старший врач не имел власти его отменить или обойти. Провизор был не безвольным исполнителем вроде фельдшера или санитара. В больничной иерархии он занимал положение удельного князя, и отношения между ним и старшим врачом строились на взаимном уважении и жестком регламенте, а не на армейском подчинении.
Беликов определял, какими препаратами лечить, и утверждал общую рецептуру для всей больницы. Но провизор