Беликова он уважает. Или, по крайней мере, побаивается в открытую ругаться с человеком, которого ценит управа. На мое появление в роли врача Баранов формально согласился. Но коллеги предупредили, что ему это не понравилось. Совсем не понравилось. Непонятный молодой человек без диплома, без связей, без рекомендаций, которого старший врач взял на работу и почти сразу повысил, хотя и неофициально — точнее, тем более, что неофициально! Такие вещи вызывают у чиновников зуд. Хочется разобраться. Хочется понять, что за этим стоит.
Беликов предупредил меня в первый же день после повышения.
— Держите с ним ухо востро, Вадим Александрович. Ничего лишнего. Про обстоятельства вашего появления здесь он знать не должен. Особенно про ваш, так скажем, административный конфликт.
Под «административным конфликтом» он деликатно имел в виду циркуляр о моей неблагонадежности.
— Понял, Александр Павлович.
— Баранов не злой человек. Но он чиновник. Для него любая неясность, это повод написать бумагу. А бумага для него нередко важнее людей.
Через три дня Баранов попросил меня зайти к нему. Хотел, значит, поговорить как бы между делом.
Кабинет его оказался маленькой комнатой с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два стула, шкаф с навесным замком, на стене вездесущий портрет государя в дешевой раме. Бумаги на столе — аккуратными стопками, листочек к листочку. Любит господин Баранов свои бумаги. Хорошо к ним относится.
— Присаживайтесь, Вадим Александрович. Чаю не предлагаю, самовар остыл.
Голос доброжелательный. Прям как у опытного следователя.
— Благодарю.
Сел. Стул жесткий, с прямой спинкой. Символично.
— Как вам у нас? Привыкаете?
— Привыкаю, Николай Петрович. Работы много, но это хорошо. Точнее, плохо, потому что люди болеют.
— Да, работы у нас не занимать. Больных все везут и везут. А вы, я слышал, прямо с первых дней отличились. С этим мужиком, которому язык запал?
— Повезло, что рядом оказался.
— Повезло, конечно. Хотя, знаете, везение, оно ведь тоже не на пустом месте. Откуда-то ведь знания берутся.
Он смотрел на меня спокойно, чуть прищурившись.
— Медициной я увлекся давно, — сказал я. — Несколько лет помогал нескольким частным врачам. Многое видел, многому научился. Читал учебники, ходил на публичные лекции.
— На будущий год, как я слышал, в академию собираетесь?
— Надеюсь, Николай Петрович. Да, планирую подать документы.
— Дело хорошее. Образование, оно знаете ли, всему голова. Без диплома далеко не уедешь.
— Согласен.
— А семья у вас есть? Жена, родители?
— Один. Родители умерли. Жениться пока не получилось.
— Один, — повторил он. — Ну что ж. Дело молодое. Обживетесь у нас, глядишь, и невесту найдете. У нас тут, правда, невесты все больше сиделки да прачки, разговор о политике и философии не поддержат, но ведь и среди них хорошие люди попадаются.
Он улыбнулся.
— Ну, Бог в помощь, Вадим Александрович. Работайте. Если что-то понадобится по хозяйственной части, обращайтесь. Даже к Беликову можете не ходить, сразу ко мне. Беликов — это одно, я другое. Голову ему можете не забивать, не отвлекать от лечения. Мы с вами мигом все неприятности исправим. Даже так — я сам исправлю, а вы просто расскажите об их существовании.
— Благодарю, Николай Петрович.
Я встал и пожал протянутую руку.
Ничего он от меня не узнал. Ни фамилии Извекова, ни обстоятельств моего увольнения, ни причин, по которым человек с моими знаниями подался в санитары.
Ясно одно: Баранов не совсем враг, но и не союзник. Чиновник. Мои новаторские порывы он, скорее всего, будет сдерживать. Хотя бы по привычке. «Во всем порядок быть должон». Придется хитрить, обходить, договариваться. Ничего нового. Давно понял, что не в сказку попал. А под конец Баранов вообще решил склонить меня к стукачеству. Говорит, никому не сообщай, сразу мне. Хахаха.
Но все это отступало на второй план перед главным событием, которое стремительно приближалось. Выступление на заседании Хирургического общества Пирогова.
Веденский написал доклад, и, в общем-то, нормально. Достаточно коротко и понятно.
Я прочитал текст дважды и подправил несколько формулировок. Убрал несколько длинных предложений, которые могли запутать, заменил на короткие.
Нормально. Готово. Можно нести на кафедру.
Но Беликов все равно нервничал. Нервничал незаметно — виду не показывал, держал себя в руках, но я уже научился его понимать.
— Написали хорошо, — сказал он. — Но вы понимаете, что будет.
— Понимаю, Александр Павлович. Набросятся. — ответил Веденский.
— Именно. Набросятся. И не потому, что метод плох. Потому что вам двадцать девять лет и вы ординатор заштатной лечебницы. Будь этот доклад подписан Разумовским или Федоровым, его бы приняли с почтением. А от вас потребуют доказательств втрое больше, чем от профессора.
Веденский развел руками.
— Готовьтесь к вопросам, — продолжил Беликов. — Спросят, на скольких пациентах метод апробирован. Спросят, есть ли контрольные наблюдения. Спросят, чем ваш прием отличается от обычного запрокидывания головы, которое любой фельдшер делает в поле. Вам нужно будет объяснить разницу убедительно, с анатомическими деталями, и не потерять самообладания, когда кто-нибудь из стариков начнет иронизировать (а он начнет).
— Александр Павлович, вы сами будете присутствовать? — спросил я.
— Буду, разумеется. Но выступать и влезать в разговор не стану. Доклад за подписью Веденского, и отвечать на вопросы должен он. Мое вмешательство только навредит. Решат, что молодой человек не способен защитить собственную работу. Да и для старой профессуры я тоже небольшой авторитет, сказать прямо.
А на следующий день Беликов сообщил новость. Ошарашил, иначе не скажешь.
— Господа! Медицинский департамент Министерства внутренних дел расформирован. Об этом даже в газете с утра написали.
— Как расформирован? — спросил Лебедев. — Все, разогнали?
— Полностью. Но вместо него сделаны две новые структуры.
Беликов сел за стол, развернул газету и прочитал вслух. Управление главного врачебного инспектора МВД, сокращенно УГВИ, становилось высшим центральным органом медицинского управления в империи. На него возлагались борьба с эпидемиями, контроль санитарного состояния, надзор за частной практикой, аптечным делом и производством лекарств. Во главе управления был поставлен профессор Василий Константинович фон Анреп.
Вторая структура, Отдел народного здравия и общественного призрения, вошла в состав Главного управления по делам местного хозяйства. Туда передали земскую