— Ты не хотел. Но бес, который в тебя вселился, хотел. — Я не мигал. Голос был тяжелый и медленный, как удары колокола. — Ты знаешь, что такое алкогольный бес, Тимофей?
Он кивнул.
— Это тварь, которая живет в бутылке. В каждой бутылке. Она ждет. Стоит тебе сделать глоток, и она вползает внутрь. Сначала маленькая, незаметная. Потом растет. Питается тобой. Ест твой разум. И вчера она тебя сожрала целиком.
Слесарь сидел неподвижно, как приколоченный к табурету.
Все, транс. Не глубокий, не сомнамбулический. Легкий транс повышенной внушаемости, при котором мышление подавлено, а все сказанное врачом воспринимается как абсолютная истина. Думаю, этого будет достаточно. В народных поверьях про алкогольного беса вроде ничего не говорилось, ну да неважно. В глубине души он понимал, что я говорю иносказательно, ну и пусть.
— Еще один глоток, — продолжал я, — и бес вернется. Только теперь он будет сильнее. В следующий раз тебя не свяжут. В следующий раз ты так просто не отделаешься. Будет гораздо хуже. Ты понимаешь это?
— Понимаю, — прошептал он сдавленным голосом.
— Хорошо. Сейчас я ставлю на тебя печать. Она закроет дорогу бесу. Если ты попытаешься выпить, печать не пустит. Горло перехватит, дышать не сможешь, кровь в жилах закипит. Понял?
— Понял.
— Не слышу.
— Понял! — ответил он громче и с испугом.
Я встал и положил обе ладони ему на голову. Тимофей вздрогнул, но не шевельнулся. Я медленно передвинул руки на лицо и взял его голову в ладони. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал. Сильно.
Тимофей застонал сквозь зубы. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, она бьет в глаза, в виски, в затылок одновременно. Терпеть ее тяжко. Но деваться некуда.
— Не двигайся! — скомандовал я. — Открой рот!
Он открыл. Челюсть тряслась.
Я вынул из кармана ампулу хлорэтила, сломал носик, и ледяной «спрей» ударил нашего слесаря в рот. Эффект был мгновенный. Слизистая онемела, холод обжег гортань. Тимофей дернулся, закашлял.
— Запечатано! — рявкнул я прямо ему в ухо, не отпуская голову. — Печать стоит! Выпьешь каплю водки, каплю денатурата, каплю любой дряни, горло перехватит! Дышать не сможешь! Кровь закипит! Слышишь меня?
Тимофей хватал ртом воздух, глаза зажмурены, по щекам текли слезы. Горло его еще было онемевшим от хлорэтила, и он чувствовал именно то, о чем я говорил — спазм, невозможность нормально вдохнуть.
Физический якорь. Тело запомнило ощущение и связало его с моими словами. Теперь при любой попытке выпить мозг воспроизведет этот спазм рефлекторно.
Я отпустил его голову и отступил.
— Дыши. Спокойно. Дыши.
Тимофей дышал тяжело. Через минуту онемение прошло, горло отпустило. Он сглотнул раз, другой. Открыл глаза.
— Все, — сказал я ровным голосом. — Печать стоит.
— Господи… Господи, клянусь, больше не притронусь! К бутылке не притронусь! Ни капли! Ни единой капли!
— Все, закончили. Иди работать.
Он поднялся. Вытер лицо рукавом. Постоял, пошатываясь. Потом выпрямился, посмотрел на меня долгим тревожным взглядом и молча вышел из подвала.
Короче, я приобрел репутацию колдуна. Свои плюсы и свои минусы.
* * *
Глава 11
За первые несколько дней «в новом статусе» я провел четыре операции, и осмотрел больше сотни пациентов. На ночные дежурства пока не выходил — видимо, все это в будущем.
Нормально. Лечу, работаю. Занимаюсь тем, чем привык. Помогаю людям, используя тот небольшой арсенал, который есть в моем распоряжении. Назначаю лекарства, вскрываю абсцессы, перевязываю, промываю раны, накладываю шины, зондирую свищи. Оперирую. Вчера удалял камень из мочевого пузыря, третьего дня ушивал прободную язву. Обычная больничная рутина, каких десятки по всему Петербургу.
Формально все выглядит как «консультативная помощь». Во время обхода рядом со мной обязательно идет ординатор или фельдшер. На операциях присутствует врач. Ответственность как бы лежит-то на нем! Назначения в истории болезни записывает кто-то из докторов, я только подсказываю. Так, по крайней мере, считается.
Гипотетически существует опасность, что кто-нибудь настучит о появлении «лишнего человека» в белом халате. Фельдшер скажет жене, жена передаст подруге, подруга расскажет мужу, муж окажется знакомым одного из злобных проверяющих чиновников, «имя которым легион». Но вероятность, как мне кажется, невелика, да и юридически не особенно подкопаешься. У того же фельдшера, если подойти по всей строгости закона, права по сути только на перевязку, а на деле они делают гораздо больше (а многие и знают гораздо больше, чем вчерашние выпускники академии). Дополнительные деньги мне — у больницы есть небольшие финансы, которыми она может распоряжаться, так что и здесь все нормально.
Пациенты называют меня доктором, и я не спорю. Приятно, что и говорить. Лучше, чем «больничный служитель». «Я человек, и ничего человеческое мне не чуждо».
Однако работы здесь в десятки раз больше, чем было у Извекова. У него я, по меркам настоящей больницы, не делал вообще ничего. Выписывал рецепты, встречал клиентов, следил за расписанием. Здесь же с утра до вечера на ногах, руки в крови, голова забита так, что скоро забудешь, как тебя зовут. Но эмоционально стало неизмеримо легче. Обманывают те, кто говорит, будто важны только деньги. Будь ты самым циничным человеком на свете, такие вещи, как уважение коллег или благодарность больного все равно имеют значение. Сидят где-то в подкорке, и никуда ты от этого не денешься.
Однако ошибкой было бы считать, что все идет гладко.
Главная проблема для меня в больнице, как я понял, это так называемый «смотритель», он же «эконом», Николай Петрович Баранов. Толстый мужчина лет пятидесяти в темном форменном сюртуке, с повадками мелкого, но абсолютно уверенного в себе чиновника. Говорит негромко, смотрит оценивающе, иногда даже что-то записывает (многих это очень нервирует).
Устройство больничной власти вкратце таково. Беликов, старший врач, командует всем, что касается лечения: назначениями, операциями, приемом, выпиской больных и тому подобным. Но Баранов подчиняется не Беликову, а напрямую Городской управе, точнее, ее Больничной комиссии. Закупки медикаментов, дрова, еда, ремонт, наем немедицинской прислуги, дворников, прачек, кухарок, истопников, все проходит через смотрителя, через его согласование. Мой наем, кстати, тоже. По уставу старший врач и смотритель равны. Врач не может приказать смотрителю, на что тратить деньги, а смотритель не вправе указывать врачу, как лечить. На бумаге стройная система. На практике, двоевластие, где каждый тянет одеяло на себя.
Баранов регулярно пишет