Затем усмехнулся.
— Правда, боюсь, наши читатели все равно предпочтут дышать носом, а не через вашу замечательную дудку.
— Это не дудка, — сказал Веденский, и голос его стал на полтона ниже. — Это устройство для экстренного восстановления дыхания. Оно может спасти множество жизней. Прошу вас не называть его так. И дышать через него никто не собирается!
Скроботов откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. Глаза его блеснули.
— Ну-у, господа, — насмешливо протянул он. — Что вы на меня кричите? Я же старый, больной человек…
Он театрально схватился за грудь левой рукой и состроил страдальческую гримасу.
— У меня сердце… Доктора говорят, не волноваться… А вы пришли и нападаете…
Мы ничего не ответили. Скроботов убрал руку. Его лицо перестало быть жалостливым.
— Я редактор. Я не могу лично проверить за каждым сотрудником каждую строчку. У меня их тут десятки. Пишут, что бог на душу положит. Я, может, и сам не согласен с тем, что написал «Аргус». Может, у меня у самого есть вопросы к нему. Но вот вы пришли сюда ко мне, а не к нему. На того, кто подписался под статьей, вы побоялись кричать. А на старика, который едва ходит, это вы пожалуйста. Знаете, что справитесь.
Веденский сцепил руки на груди.
— Я никого не боюсь. И откуда мне знать, кто прячется за псевдонимом? «Аргус» — это может быть кто угодно. А вы, как редактор, должны отвечать за то, что пишете. И ваши слова о «дудке» говорят о том, что вы читали этот так называемый фельетон и он вам понравился.
Скроботов улыбнулся.
— Да вы его видели, господин ординатор. Только что. Когда шли сюда через двор.
Он кивнул на окно. Оно выходило во двор, и от стола, вероятно, просматривались и ворота, и крыльцо.
— Я видел вас из окна. Аргус — это тот человек в кепке. Он ее не снимает ни летом, ни зимой.
Веденский замер на секунду, потом выпрямился.
— Зовите его сюда. Я ему все выскажу. Прямо сейчас.
Скроботов покачал головой.
— Побоитесь, — сказал он мягко. — Я вижу страх в ваших глазах. Вы кабинетный человек, господин доктор. Вам бы лучше вернуться к своим пробиркам и пинцетам.
У Веденского заходили желваки.
— Вам еще раз повторить, что я не боюсь? — сказал он.
— Прекрасно, — сказал Скроботов. — Тогда подпишите вот это.
Он выдвинул ящик стола, порылся в нем и положил перед Веденским бланк. Бумага была плотная, с типографским заголовком, украшенным виньеткой. Я шагнул ближе и прочитал.
«Джентльменское соглашение о разрешении спора путем физического состязания». Далее шли параграфы. Стороны добровольно обязуются разрешить конфликт чести посредством кулачного боя. Применение оружия, кастетов и тростей запрещается. Удары ногами разрешены. Стороны освобождают друг друга от претензий в случае телесных повреждений. Внизу стояли две графы для подписей. Одна была обозначена «Сотрудник газеты „Петербургский листок“». Скроботов уже вписывал туда имя: «литератор, пишущий под псевдонимом „Аргус“».
Литератор. Однако же, как скромно называют тут себя. Бланк был заготовлен заранее и лежал в ящике стола, будто кого-то дожидаясь.
— Борис Михайлович, — сказал я негромко. — Не сходите с ума.
Веденский не повернул головы. Он смотрел на Скроботова, и я видел, как на его обычно бледном аристократическом лице все больше проступают красные пятна. Его назвали трусом. Публично, в присутствии постороннего (меня, то есть).
— Перо, — сказал он.
Скроботов услужливо подвинул чернильницу.
— Борис Михайлович, — я схватил его за руку.
Он повернулся ко мне.
— Это не будет никакой дуэлью или дракой. Я просто дам ему пару пощечин, и на этом все кончится. Ничего он мне не сделает. И это мое дело!
Последняя фраза была произнесена уже весьма жестко. Я отпустил Веденского, хотя интуиция не то что подсказывала, а просто кричала о том, что здесь явный подвох.
Веденский обмакнул перо и подписал. Четко, размашисто, не колеблясь. Скроботов взял бланк двумя пальцами, подул на подпись и аккуратно спрятал его в ящик.
— Готово! — крикнул он радостным голосом.
Дверь кабинета распахнулась мгновенно, будто за ней стояла толпа. Да так оно, похоже, и было. В кабинет хлынули люди: наборщики в фартуках, конторщики, какой-то человек с зеленым козырьком на лбу, двое молодых людей в мятых пиджаках с карандашами за ушами, мальчишка-рассыльный, который чуть не сбил нас в коридоре, и другие. Они толкались, заглядывали через головы друг друга и улыбались. Улыбки были одинаковые: широкие, предвкушающие, как у зрителей балагана перед началом представления. Все они знали, что произойдет и дождались своего. Этот спектакль был отрепетирован. Скроботов был режиссером, кабинет был сценой, а мы с Веденским были единственными, кто не читал пьесу.
Один из молодых людей протиснулся вперед. В руках у него была громоздкая пластиночная камера на деревянном каркасе, с латунным объективом и мехами из черной кожи. В другой руке он держал металлический лоток на длинной ручке, наполненный серым порошком. Магниевая смесь. Человек вскинул камеру, навел объектив на нас и поднял лоток. Раздался хлопок, ослепительная белая вспышка залила кабинет, и воздух мгновенно наполнился едким дымом с металлическим привкусом. Кабинет заволокло сизой пеленой. Скроботов притворно закашлялся.
— Ох, запамятовал, — сказал он, улыбаясь. Он произнес это с безмятежностью человека, который ничего в жизни не забывал. — Тот человек во дворе, в кепке… Это корректор. Он, знаете ли, поэт. Очень любит эту свою кепку. Говорит, в ней ему лучше думается. А господин «Аргус»…
Он повернулся к двери.
— Жак! Зайди-ка! Господин лекарь подписал бумагу. Он жаждет схватки с тобой!
Толпа расступилась. В кабинет, пригибая голову под притолокой, вошел человек, вид которого заставил меня мысленно выругаться.
Он был огромен. Не просто высок, а широк в каждом измерении, как шкаф, поставленный вертикально. Нос перебит, расплющен и сдвинут влево. Шея толщиной с мое бедро переходила в покатые плечи, на которых бугрились мышцы. Сюртук на нем был распахнут, и виднелось полосатое трико, плотно облегавшее грудь и руки. Настоящее спортивное борцовское трико, какие я видел на цирковых афишах.
А на ногах были мягкие кожаные туфли на шнуровке, с характерным жестким, чуть приподнятым носком и плотной подошвой. Обувь савотера. Этот человек не просто дрался. Он бил ногами. Профессионально.
— Bonsoir, мусье док-тор, — сказал француз и широко улыбнулся. — Вы плёхо резать собачка? Я писать