— Что вы задумали? Говорите.
Он молчал секунд десять. Потом закрыл глаза и привалился затылком к холодному камню.
— Застрелить Скроботова, — сказал он очень тихо. — Потом себя. Это решит всё. Ни поединка, ни позора, ни скандала. Газета получает то, что заслужила. А вам не нужно подставлять голову под кулаки этого мясника.
Голос был спокойный. Как у хирурга, который объясняет план операции. Вот именно это и было страшно.
— Борис Михайлович, послушайте меня внимательно. Вы врач. Вы нужны живым. Вашим пациентам. Лечебнице. Беликову. Методу, ради которого вы выступали перед всем Пироговским обществом. Если вы убьете Скроботова и застрелитесь, метод похоронят вместе с вами. Его свяжут с убийством, с безумцем-доктором, и ни одна комиссия никогда его не одобрит. Вы думаете, это решит всё? Это как раз уничтожит всё.
Он открыл глаза.
— А если Жак вас искалечит? Сломает челюсть? Выбьет глаз? Просто-напросто отобьет мозги? Я не смогу с этим жить, Дмитриев. Понимаете? Не смогу.
— Не сломает.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я лучше, чем он думает.
Не то чтобы я был в этом уверен. Но Веденскому нужна уверенность. Таким тоном, каким на операционном столе говоришь пациенту «все будет хорошо», когда видишь, что брюшная полость залита кровью.
— Борис Михайлович. Послушайте. Приезжайте к девяти к цирку. Будьте моим секундантом. Помогите мне перебинтовать руки. Это всё, что от вас требуется. Остальное — моя забота. Никому в больнице мы ничего не скажем. Договорились?
Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— Договорились. Но если он…
— Не «если». К девяти. У главного входа.
Веденский вытер лоб, одернул сюртук и поднял руку, подзывая извозчика. Пролетка подкатила к тротуару. Он сел, не оглядываясь, и я смотрел, как она растворяется в потоке экипажей на Литейном. Лицо у него было серым.
Стрелять. Да уж. А с другой стороны мне повезло — коллега знает, что такое честь и готов жертвовать ради нее жизнью. Вот она, эпоха страстей и ценностей, отличающихся от безликого и прагматичного 21 века.
Ладно. Одну проблему решил. Осталась другая, и она была значительно крупнее. Почти в два раза крупнее меня.
Следующий извозчик довез меня до Гостиного двора за двадцать минут. Я вышел у главного входа и свернул в ряд магазинов, выходивших окнами на Садовую. Нужный мне магазин назывался «Гимнастические и спортивные принадлежности Ф. Пфуля». Витрина была забита от пола до потолка: гири, гантели, эспандеры с пружинами, деревянные булавы для индийской гимнастики, фехтовальные маски, рапиры, параллельные брусья в миниатюре, боксерские перчатки различных размеров. На стене висел плакат: мускулистый мужчина с напомаженными усами в полосатом трико поднимал над головой штангу. Рядом мелким шрифтом: «Системы Мюллера, Сандова, Дебонне. Каталог высылается бесплатно».
Внутри тесно и немного пыльно. Справа от входа громоздились пирамиды из чугунных гирь, пудовых и двухпудовых. Слева висела одежда: гимнастические костюмы, трико, фланелевые рубашки для крикета, белые теннисные брюки. У дальней стены стояли стеллажи с обувью.
Приказчик, сухощавый немец в пенсне, встретил меня с готовностью.
— Мне нужен гимнастический костюм. Полный. Штаны, рубашка, и обувь.
— Для какого вида занятий изволите?
— Бокс, — сказал я, и приказчик кивнул так деловито, будто к нему каждый день приходили люди, собирающиеся подраться с французским профессионалом в пустом цирке… хотя он про бой ничего не знает.
А если бы узнал, что бы он мне сказал?
Вы знаете, вечером я дерусь с профессионалом савате, он на три пуда тяжелее меня. Что вы можете мне предложить? И приказчик, молча и понимающе кивнув, уходит и возвращается с табуреткой и намыленной веревкой.
Поэтому ничего говорить не стоит.
Костюм нашелся быстро: темные хлопчатобумажные штаны до щиколотки, свободные в бедрах, с завязками на поясе, и белая фланелевая рубашка с короткими рукавами. Я примерил. Ткань не стесняла движений, руки были свободны. Годится.
С обувью вышло сложнее.
Приказчик первым делом по моей просьбе выставил передо мной «савоты». Так они назывались на ценнике, хотя правильнее было бы «шоссюр де сават». Высокие ботинки из толстой бычьей кожи, со шнуровкой до середины голени и тяжелым, закругленным мыском, укрепленным изнутри пробковой прокладкой. Подошва толстая, негнущаяся, с выраженным рантом по всему периметру. Именно этот рант при попадании рассекал кожу не хуже лезвия.
Я взял один ботинок в руки. Тяжелый. Фунта полтора, не меньше. Надел, зашнуровал, встал, попробовал перекатиться с пятки на носок.
Нет.
Голеностоп зафиксирован намертво, как в лубке. Подошва не гнется. Я попробовал сделать челночное движение, привычное короткое подпрыгивание с перемещением веса с одной ноги на другую. Ощущение, как будто на ногах две чугунные гири. Я попробовал скрутиться для бокового удара. Стопа не провернулась. Носок остался на месте, а колено поехало вбок.
Не, не подходит.
Логика проста. Сила боксерского удара рождается не в кулаке и не в плече. Она идет снизу, от ног. Толчок задней ноги, скручивание корпуса на опорной стопе, вращение бедра, и только потом рука вылетает вперед, как конец хлыста. Для этого нужна мягкая, гибкая подошва, которая позволяет мгновенно перекатываться, пружинить, менять направление. Каждый хук, каждый апперкот начинается с ноги. Заблокируй стопу, и ты заблокируешь весь удар.
Савоты создавались для другого. Они фиксируют ногу, чтобы при ударе та не сломалась о чужую кость. Жесткий мысок превращает ногу в таран, а негнущаяся подошва передает всю энергию удара в цель. Для ударов ногами это идеально. Для боксера, которому нужно пружинить, маневрировать, скользить, это катастрофа.
И еще одно. Пытаться переиграть мастера савата в ударах ногами, впервые в жизни надев его обувь, было бы чистым самоубийством. Как если бы я надел фехтовальную маску и вышел на рапирах против мастера оружия, владея ей на уровне гимназического физкультурника.
Нет. Ноги остаются вспомогательным оружием. Главное — кулаки.
— Покажите мне гимнастические туфли, — сказал я.
Приказчик закивал и достал коробку. Внутри лежали легкие кожаные туфли без каблука, на тонкой гладкой подошве. Почти тапочки. Я надел их, зашнуровал и встал.
Другое дело. Стопа чувствовала пол сквозь подошву. Я перекатился с пятки на носок, быстрее, еще быстрее, потом подпрыгнул, сделал челночный шаг, скрутился для левого хука. Стопа провернулась легко, как на шарнире. Вес тела перелетел с задней ноги на переднюю и обратно за долю секунды.
— Эти, — сказал я.
Приказчик завернул туфли, костюм, и я уже собирался платить, когда вспомнил про руки.
— Есть у вас хлопчатобумажные бинты? Медицинские или гимнастические, неважно.