Приказчик покопался в ящиках и выложил передо мной рулон плотной хлопковой ленты. Не совсем то, что нужно, но сойдет. Я купил два рулона.
— И пластырь. Клеевой, аптечный.
Пластыря у него не было. Ничего, куплю в аптеке по дороге. Хотя он и у меня дома еще вроде остался. Еще со времен портовых побоищ.
Расплатился, забрал пакеты и вышел на Садовую. Фонари уже зажгли. До десяти оставалось четыре часа. Извозчик довез меня до Суворовского за пятнадцать минут.
Дома я разложил покупки на кровати. Костюм, туфли, бинты. Пластырь я купил в аптеке на углу, два мотка. Все на месте.
Переоделся. Костюм сидел хорошо, рубашка не тянула в плечах, штаны не сползали. Туфли, когда я зашнуровал их потуже, сели как влитые.
Размялся. Медленно, без рывков. Покрутил шеей, плечами, разработал запястья. Потом минут десять работал в воздух: джебы, прямые, двойки, тройки, уклоны, нырки.
Переоделся обратно в обычную одежду. Сложил костюм и туфли в холщовый мешок вместе с бинтами и пластырем.
На кухне Аграфена гремела посудой. Я сел за стол. Немного надо поесть. Кусок хлеба с маслом, стакан чаю, яйцо вкрутую. Графиня поставила передо мной тарелку с гречневой кашей. Я замотал головой и отодвинул ее.
— Что ж вы не едите? — спросила Аграфена, глядя на нетронутую кашу. — Целый день на ногах, а тут…
— Аппетита нет, Аграфена Тихоновна.
— Может, нездоровится?
— Все в порядке.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Вы, Вадим Александрович, вечно «в порядке». Хоть бы раз по-человечески ответили.
— По-человечески: всё хорошо, Аграфена Тихоновна. Устал на работе.
Она покачала головой, но расспрашивать не стала.
В половину девятого я надел пальто, собрал вещи и вышел на лестницу. Николай выглянул из своей двери.
— Куда на ночь глядя?
— Дела.
Николай хмыкнул. Он привык к моим «делам» и давно перестал задавать уточняющие вопросы. Помахал рукой и закрыл дверь.
Извозчик попался сразу, на углу Суворовского и Кирочной. Я назвал адрес.
— Цирк Чинизелли. К набережной Фонтанки.
Извозчик кивнул и тронул. Пролетка покатила по мокрой мостовой. Фонари плыли мимо, размазанные сырым октябрьским туманом.
К набережной Фонтанки у Симеоновского моста мы подъехали без десяти девять. Набережная была пуста. Октябрьская темнота легла плотно, почти по-зимнему, и каменное здание цирка с его нарядным фасадом и статуями выглядело в этих сумерках мрачной, нежилой громадиной. Газовые фонари на набережной горели тускло, и их желтый свет отражался в черной воде канала дрожащими столбиками.
Веденский стоял у входа. Я разглядел его уже с пролетки: темная фигура в расстегнутом пальто, без шляпы, руки в карманах. Вид у него был такой, будто он час простоял под дождем, хотя дождя не было.
— Борис Михайлович.
— Дмитриев. Я… Приехал раньше. Не мог сидеть дома.
Лицо — крайне удрученное. Потухшие глаза, опущенные углы рта, сутулые плечи. Человек на похоронах самого себя.
— Ничего. Идемте.
Главный вход с его афишами был заперт. Мы обошли здание и подошли к служебной двери в торце, как нам и объяснял редактор уважаемой петербургской газеты для интеллектуалов. Я постучал. Открыл сторож, кряжистый мужик в тулупе, с керосиновым фонарем в руке.
— Мы от Скроботова.
Сторож кивнул, не спрашивая ничего, и повел нас внутрь.
Запах ударил сразу, как только мы переступили порог. Плотная, тяжелая смесь конского пота, сырой кожи, прелого сена и аммиака. Запах, который въедается в стены и не выветривается годами.
Сторож повел нас низкими кирпичными коридорами. Потолки давили, лампы горели через одну. По обе стороны тянулись деревянные перегородки, за которыми тяжело переступали, шуршали соломой и вздыхали лошади. Их здесь держали не десяток и не два. Сотню, если не больше. Конюшня Чинизелли славилась на весь Петербург.
Из темноты, откуда-то снизу, из подвальных помещений, вдруг донесся звук. Глухой, утробный, вибрирующий гул, от которого у меня по рукам побежали мурашки. Рычание. Не собачье, не медвежье. Тигр. Или лев. Звук шел откуда-то из-под ног, сквозь каменные перекрытия, и от этого казался еще тяжелее, еще древнее. Веденский дернулся.
— Зверинец, — сказал сторож, не оборачиваясь. — Не извольте беспокоиться. Клетки прочные.
Утешение было слабым. Жака бы в клетку, да попрочнее, вот тогда можно расслабиться.
Рычание повторилось, длинное, тоскливое. Где-то за стеной испуганно всхрапнула лошадь.
Сторож привел нас в артистическую уборную. Тесная комната с низким потолком, стены увешаны зеркалами, и все до единого в трещинах. Длинный деревянный стол вдоль стены, заваленный баночками с гримом, париками, обрывками газет. На гвоздях висели какие-то блестящие тряпки, расшитые блестками. На полу, в углу, валялась клоунская вытянутая туфля. Половина стульев поломана.
— Здесь переодевайтесь, — сказал сторож. — Позову, когда будет пора.
Он ушел, и мы остались одни, хотя через несколько секунд к нам забежал мальчишка-посыльный от Скроботова и принес перчатки.
От силы четыре унции. Темно-бордовая, местами почерневшая кожа покрылась густой сетью мелких морщин и трещин.
Я нажал большим пальцем на ударную поверхность. Кожа едва прогнулась, почти сразу упершись во что-то твердое. Конский волос внутри от сотен ударов давно сбился. По жесткости это мало чем отличалось от сыромятного ремня, намотанного на деревянную колодку.
У Жака на руках будут такие же.
Ну а чего ты в принципе ожидал.
Я вытащил свои вещи на стол. Штаны, рубашка, туфли, бинты, пластырь. Снял пальто, пиджак, рубашку. Веденский смотрел на это с видом человека, наблюдающего за подготовкой к казни.
Я натянул гимнастическую рубашку, штаны, зашнуровал туфли. Встал, попрыгал на месте, подвигал плечами. Всё сидело нормально.
— Борис Михайлович. Бинты.
Он встрепенулся.
— Что? Да. Бинты. Какие бинты⁈
Я объяснил ему, как бинтовать. Сначала два оборота вокруг запястья, потом по диагонали к основанию пальцев, через костяшки, потом обратно к запястью, перекрест, снова к костяшкам. Петлю на большой палец. Каждый слой внахлест, плотно, без складок. Веденский слушал сосредоточенно и бинтовал аккуратно, по-хирургически.
— Туже, — сказал я. — Еще туже. Не бойтесь, я не пациент. Эта перевязка ненадолго.
Бинт обхватывал запястье и пясть как гипсовая повязка, фиксируя мелкие кости. При ударе вся кисть будет работать как единый блок. Пластырем Веденский закрепил концы и повторил процедуру на второй руке.
— Как? — спросил Веденский.
— Нормально.
— Дмитриев… Если… В общем, если что-нибудь…
— Борис Михайлович! Заткнитесь, пожалуйста!
Он замолчал и правильно сделал.
Я начал разминаться, бить по воздуху.
Веденский смотрел на это круглыми от удивления глазами.
Дверь открылась. На