В среду Мохов поймал Гаврилу спящим в подвале на куче тряпья. Гаврила клялся, что прилег на минуту и сам не заметил, как уснул. Мохов молча отвесил ему подзатыльник. На этом воспитательная беседа закончилась. Гаврила до конца дня работал с удвоенным рвением.
Рыжик освоился в больнице окончательно. Пес спал в новой будке, которую ему сколотил слесарь, бродил по двору, виляя хвостом каждому встречному. Повар Степан Лукич стал оставлять ему миску с кашей и обрезками мяса. В общем, после подвига в Хирургическом обществе жизнь Рыжика наладилась. Он ел, спал, бегал по больничному двору, а что еще нужно для счастья.
В четверг у одного из пациентов хирургической палаты поднялась температура до тридцати девяти. Рабочий, тридцати лет, поступил накануне с резаной раной предплечья. Рану зашили, наложили повязку. Все по протоколу. Я снял повязку и увидел красные полосы, расходящиеся от краев раны вверх по руке. Лимфангит. Враг прорвал местную оборону и пошел по лимфатическим путям. Начинающийся сепсис.
Медлить было нельзя. Пришлось немедленно разрезать швы, широко раскрывая рану.
Я щедро залил перекись водорода в разрез. Гнойная сукровица тут же вскипела грязной белой пеной, механически выталкивая из глубины тканей скопления бактерий. Вычистив пену, я наложил марлевую повязку, чтобы рана дышала и гной свободно оттекал, а не запирался под коркой.
— А теперь ставим шину, — сказал я.
Лебедев удивленно поднял брови.
— Шину? У него же нет перелома, Дмитриев. Только резаная рана.
— Шина нужна, чтобы он не смел шевелить рукой.
Лебедев нахмурился, обдумывая мои слова.
— Лимфа? — наконец догадался он.
— Именно, — кивнул я. — Любое сокращение мышц сейчас работает как помпа, закачивая яд по лимфососудам прямо к подмышечным узлам и дальше в кровь. Но мы парализуем этот насос и подвесим руку повыше на косынку, пусть гравитация тоже поработает на нас, сгоняя отек.
Лебедев еще похмурился, затем все-таки одобрительно кивнул:
— Глаз у тебя хороший, Вадим Александрович. Могли полос не заметить, и к вечеру зараза была бы уже в крови. И логика у тебя железная…
В обед этого же дня Кулагин пришел в ординаторскую с газетой под мышкой и таким лицом, будто нес донесение с фронта.
— Александр Павлович, — сказал он, протягивая Беликову свернутый «Петербургский листок». — Вот. Напечатали.
Беликов взял газету, надел очки и развернул. Мы с Веденским подошли ближе. Кулагин уже нашел нужную полосу и ткнул пальцем.
Опровержение стояло на том же месте, что и злополучный фельетон. Тот же раздел, тот же шрифт. Наш текст, слово в слово, без купюр. Внизу примечание от редакции. Беликов прочел его вслух.
— «От редакции. Охотно давая место почтенному письму господина Беликова, мы, однако, не берем назад ни единого слова. Впрочем, оставляем этот вопрос на суд благочестивой публики».
Беликов снял очки. Сложил газету. Посмотрел на нас.
— Ну что ж, — сказал он. — Могло быть хуже.
Веденский ожидал чего-то другого.
— Они же ничего не отозвали, Александр Павлович! «Не берем назад ни единого слова» — это прямое оскорбление!
— Борис Михайлович, — Беликов поднял руку, останавливая его. — Вы когда-нибудь видели, как газеты печатают опровержения?
— Нет.
— И слава богу. Бывает так: текст опровержения набирают мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой корсетов и объявлениями о продаже мебели. А приписку от редакции набирают жирным и длиной в три раза больше самого опровержения. И в этой приписке разносят автора так, что он жалеет, что вообще писал. А у нас? Тот же раздел, тот же шрифт, полный текст, как и положено. Приписка в две строки. Вежливая, без яда. «На суд публики» — это по нынешним временам почти комплимент.
Кулагин переводил взгляд с Беликова на Веденского и обратно.
— Честно говоря, я даже в некотором недоумении, — продолжил Беликов. — Скроботов обычно так себя не ведет. Стареет, что ли? Потерял прыть?
Он покачал головой.
— Других объяснений у меня нет.
Мы с Веденским молчали. О драке в цирке и разговоре со Скроботовым никто кроме нас не знал.
Скроботов, скорее всего, рассчитывал на ответный жест. Я обещал ему интересные медицинские истории для газеты, и он, похоже, принял это как начало взаимовыгодного сотрудничества. Мягкая приписка к опровержению была его способом сказать: «Видишь, я с тобой по-хорошему. Теперь твоя очередь».
Ну что ж. Пусть надеется. По крайней мере, этот раунд мы выиграли, хотя бы и по очкам (нет, обманываю, француз был нокаутирован).
— Значит, пока мы в порядке, — подытожил Беликов. — «Русский врач» пока молчит, но это нормально, быстро они не шевелятся, да и ждут, что скажет хирургическая комиссия. Ну и мы тоже ожидаем. Но покамест, господа, у нас больные, и они, в отличие от нас, ждать не могут.
Он поднялся, давая понять, что обсуждение окончено.
Опять начались перевязки, осмотры, назначения. Рабочий с лимфангитом чувствовал себя лучше, температура упала до тридцати семи и четырех. Извозчик с переломом голени капризничал и требовал водки, которую ему, разумеется, никто давать не собирался.
Важно сказать то, что мы (точнее, Тимофей) сделали еще десяток «дыхательных трубок». Пусть будут про запас, наверняка кому-то пригодятся. Хотя за ними и для обучения методу пока никто не приходил.
А потом…
Около полудня в ординаторскую постучали. Дверь открылась, и на пороге появился немолодой человек в поношенной шинели, с солдатской выправкой. На груди у него поблескивала медная бляха Медицинского департамента. Наверное, отставной унтер, теперь работает курьером.
— Пакет для старшего врача Беликова, — объявил он, вытянувшись словно по стойке смирно. — Прошу расписаться.
Курьер протянул Беликову плотный конверт из синей бумаги и раскрыл разносную книгу. Конверт был запечатан сургучной печатью. Официальная корреспонденция. Не из городской управы и не из врачебной инспекции. Печать совсем другая.
Беликов расписался и курьер ушел.
Несколько секунд Беликов смотрел на конверт. Потом повернулся ко мне.
— Вадим Александрович, позовите пожалуйста всех, кто не занят.
Не заняты, по стечению обстоятельств, оказались все наши врачи.
Беликов взял со стола костяной нож для бумаг и аккуратно вскрыл конверт. Достал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Развернул.
В ординаторской было тихо. Из палаты доносился приглушенный кашель больного. Где-то во дворе лаял Рыжик.
Беликов прочел письмо про себя. Лицо его не изменилось. Потом прочел вслух.
— «Милостивый государь Александр Павлович. Канцелярия Хирургического общества Пирогова сим имеет честь уведомить Вас, что