Веденский сжал губы, сдерживая улыбку. Беликов смотрел на комиссию с выражением сдержанного, но несомненного торжества. Секунда. Две. Эх, сейчас бы встать и уйти, пока все хорошо.
Но фон Зандер уже поднимался из-за стола. Позвоночник у него был такой прямой, что казалось, он проглотил линейку.
— Анатомия, это, безусловно, прекрасно, коллега, — произнес он отчетливо, разделяя каждое слово. — Но мы лечим не трупы.
— Вы предлагаете дать этот… — фон Зандер брезгливо указал длинным сухим пальцем на сверток с трубками, лежавший у меня на коленях, — этот опаснейший водопроводный штуцер в руки земским врачам? Фельдшерам?
— Мы указали в статье, что вдувать нужно плавно, контролируя объем по подъему грудной клетки, — начал я.
— Вздор! — перебил Щеглов, подавшись вперед. Усмешка исчезла с его лица. — Вздор и опасная фантазия! В критической ситуации ваш уездный лекарь в панике начнет дуть в крестьянина изо всех сил! Подобно кузнечному меху! Вы понимаете, что он просто порвет легочную ткань? Разовьется острая эмфизема! А воздух, попавший в желудок? Больного немедленно вырвет, и он захлебнется собственными рвотными массами у вас на столе!
Он ткнул пальцем в нашу сторону.
— Вы даете необразованным людям орудие убийства, прикрываясь благими намерениями!
— Визуальный контроль, — попытался я вставить. — Если следить за поднятием грудной клетки и вдувать постепенно…
— Субъективный глазомер! — отрезал фон Зандер. — Никакого объективного критерия. Где предел? Сколько кубических дюймов воздуха допустимо? Каково предельное давление? Вы не знаете, и никто не знает. А между тем фельдшер где-нибудь под Саратовом, у которого из инструментов кулак и фляга со спиртом, получит вашу трубку и вашу статью и начнет эксперименты на живых людях.
В спор вступил Орлов. Он перестал крутить карандаш, выпрямился и заговорил.
— Оставим эмоции, господа. Перейдем к чистой науке. Коллеги, где ваша статистика?
— Мы спасли собаку после хлороформного синкопа и пациента с тяжелой черепно-мозговой травмой, — начал Веденский.
— Два случая! — Орлов пренебрежительно взмахнул карандашом. — Одна собака и один пациент. Для физиологии это казуистика. Пустое место. Где контрольные группы? Где посекундный график восстановления пульса? Где замеры газового состава крови? Где гарантия, что ваш пациент с пробитой головой не пришел бы в себя самостоятельно, без всякого вмешательства?
Веденский открыл рот и закрыл его. Что тут скажешь? Формально Орлов был прав. Два случая, это действительно ничто. Любой статистик плюнет на два случая и будет прав.
Только статистик не стоял в тот момент рядом с синеющим мужиком, у которого язык запал в горло.
— Пока метод не будет испытан на сотне подопытных животных с точными замерами газового состава крови до, во время и после процедуры, — продолжал Орлов, — пускать его в клиники, это антинаучная авантюра. Я говорю это без желания обидеть авторов. Но наука требует доказательств, а не предположений.
Я посмотрел на Беликова. Он едва заметно качнул головой: говори.
— Чтобы собрать такую статистику, — сказал я, — в нашей лечебнице уйдут годы. У нас нет физиологической лаборатории, нет оборудования для газоанализа, нет штата для проведения серийных опытов. Мы городская больница для бедных, а не институт.
— Это трудности, — сказал Орлов. — Но наука устроена именно так. И это трудности ваши, то есть трудности разработчиков метода.
— Нет. Это трудности тех людей, которые за эти годы задохнутся, потому что рядом с ними не окажется человека, знающего этот прием. Каждый из них мог бы быть спасен за пятнадцать секунд. Одним движением рук. Без оборудования, без лаборатории, без статистики. Но он умрет, потому что мы ждем сотого опыта на собаке, — ответил я.
В зале стало тихо. Савельев смотрел на меня из-под тяжелых век. Фон Зандер брезгливо поджал губы. Щеглов барабанил пальцами по столу. Орлов записывал что-то в своих бумагах. Тихвинский снова рассматривал свои руки.
Савельев откашлялся.
— Благодарю вас, господа. Комиссия выслушала ваши пояснения. Мы примем решение в ближайшее время и сообщим авторам метода в установленном порядке.
Это было все. Заседание закончилось. Савельев поднялся, за ним встали остальные. Фон Зандер вышел первым, даже не взглянув в нашу сторону. Щеглов кивнул нам, скорее из вежливости. Орлов прошел мимо, ничего не говоря. Тихвинский задержался, посмотрел на меня, на сверток с трубками, потом молча пожал руку Беликову и ушел.
Мы остались в пустом зале. Пирогов смотрел со стены. Боткин рядом с ним, тоже смотрел.
— Ну, — сказал Беликов, надевая пальто. — Могло быть и хуже.
Веденский молчал. Лицо у него было серое.
— Тихвинский помог больше, чем мы могли ожидать, — произнес я.
— Тихвинский, это один голос из пяти, — ответил Беликов. — Савельев, возможно, два. Но нам нужно по меньшей мере три.
Он застегнул пальто, подхватил портфель.
— Ладно. Поехали. Больные ждут.
Мы вышли из академии в серый петербургский день. Веденский поднял воротник.
* * *
p.s. Прохудившиеся мундиры «свадебных генералов» означают то, что на объявление неожиданно прорвалась суровая правда жизни. Художнику объявлен строгий выговор.
* * *
Глава 22
Обратно ехали молча.
Беликов сидел на передней скамье пролетки, прямой, с неподвижным лицом, и смотрел куда-то поверх крыш. Веденский забился в угол, зажав руки между колен.
Комиссия не вынесла решения. Формально это не было отказом. По существу, каждый из нас понимал, что это не самый хороший признак.
Орлов говорил дольше всех. Два случая, сказал он. Два. Один человек и одна собака.
Тихвинский честно пытался нас вытянуть. Он проверил прием на трех покойниках и подтвердил, что просвет гортани открывается. Это было единственное, что можно было считать победой. Но Орлов, получается, отмахнулся: мертвые ткани, мертвые мышцы, и кто знает, как поведет себя живой организм.
Пролетка свернула к больнице.
— Пусть думают, — подвел итог Беликов общему молчанию.
Веденский молчал. Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее. Ничего подходящего не нашлось.
Пролетка подъехала к больничным воротам.
У крыльца стояли двое. Я увидел фельдшера Мохова. Рядом с ним переминался с ноги на ногу какой-то незнакомый мужик в расстегнутом сюртуке. Мохов увидел нашу пролетку и побежал навстречу.
— Александр Павлович! Слава богу!
Беликов соскочил на булыжник, не дожидаясь, пока извозчик остановится.
— Что случилось?
— Вот, — Мохов ткнул пальцем в незнакомого мужика. — С водопроводной станции. Говорит, угорели. Секунду