Мужик шагнул к нам. Он был невысокий, плотный, с обветренным красным лицом и коротко стриженными волосами. Руки у него тряслись.
— Ярцев, — выговорил он хрипло. — Игнат Ярцев, фельдшер Главной водопроводной станции. Тут рядом, на Шпалерной. Господа, ради бога…
— Ближе к делу, — сказал я.
— Угорели! В котельной задвижку рано закрыли. Пятеро истопников в зольнике полегли! Вытащили во двор, а они черные все, как чугун. Я один, я не знаю что делать… везти в больницу — пока положим, больше времени потеряем, и их так просто не отвезешь, держать надо, и чтоб не вывалились, и чтоб шеи не изогнулись, а то ведь окончательно задохнутся, да и повозок нет….
— Дышат? — спросил Беликов.
— Еле-еле. Двое вообще не шевелятся.
На пороге появились еще двое фельдшеров.
Беликов повернулся ко мне. Я уже все понял.
— Берем трубки, — сказал я вышедшим — И еще шприц Праваца и камфорное масло, роторасширители, нашатырный спирт, набор для кровопускания и физраствор. И зовите Кулагина с Лебедевым.
Камфора была главным оружием реанимации того времени. Введенная подкожно, она стимулирует слабеющее сердце и дыхательный центр.
Винтовой роторасширитель Гейстера — без него мы можем не обойтись. При глубокой коме мышцы расслаблены и язык западает. Но в переходной стадии гипоксии у человека иногда возникает тризм — жесточайший спазм жевательных мышц. Челюсти сжимаются так, что их не разжать руками.
Аммиак — простое, но эффективное средство. Резкий запах нашатыря бьет по окончаниям тройничного нерва и рефлекторно заставляет пациента сделать глубокий вдох (что нам и нужно). В самых тяжелых случаях (когда кровь уже вишневая и перенасыщена угарным газом) можно сделать венесекцию, выпустить отравленную кровь и тут же влить в вену поллитра теплого физиологического (изотонического) раствора, чтобы разбавить яд и спасти мозг.
Фельдшера кинулись в здание. Через минуту они уже бежали обратно со всем набором, в который, хм, были включены и Кулагин с Лебедевым, выскочившие следом.
Мы, оставив большую часть фельдшеров на хозяйстве, погрузились в повозку.
Тут рядом. Три минуты бегом, а на лошади еще быстрее.
Ворота Главной водопроводной станции выходили на Шпалерную, в квартале от нашей больницы. Я бывал здесь только снаружи, видел массивный фасад из красного кирпича и торчащую из-за него трубу. Фельдшер провел нас через проходную, мимо перепуганного сторожа, и дальше, через длинный двор, к приземистому зданию котельной.
Их уже вынесли наружу. Пятеро мужчин лежали в ряд на брусчатке, в рабочей одежде и фартуках, перемазанных сажей. Вокруг суетилось пять рабочих, не зная, что делать. Один поливал лицо крайнему водой. Другой бил по щекам.
Угарный газ связывает гемоглобин, образуя карбоксигемоглобин, и кожа приобретает характерный вишнево-красный оттенок. Но эти люди были черные от угольной пыли и сажи, и разглядеть под ней что-либо было невозможно.
Я присел на корточки над первым. Мужик лет сорока, грудная клетка поднимается, но редко, раз в десять-двенадцать секунд. Зрачки узкие. Пульс нитевидный, частый.
— Этот дышит, — сказал я и перешел ко второму.
Второй тоже дышал, но хрипло, с присвистом. Третий лежал на спине с запрокинутой головой и булькающим звуком в горле. Я перевернул его на бок, подложил ему под голову свернутый фартук, и бульканье прекратилось. Рвотные массы потекли на брусчатку.
Четвертый и пятый не дышали.
— Веденский, берите четвертого! Тройной прием, трубку в глотку, дышите за него. Остальные — берите других!
Никто не спорил. Не было времени вспоминать, кто тут главный. Веденский уже стоял на коленях перед четвертым, запрокидывая ему голову.
Пятый был самый тяжелый. Молодой парень, лет двадцати пяти, с безвольно раскрытым ртом. Кожа на губах синевато-серая. Я выдвинул ему нижнюю челюсть, вставил трубку, зажал нос и дунул.
Ничего.
Еще раз. Грудная клетка приподнялась и опала. Я дул снова. И снова. И снова.
На шестом вдохе парень дернулся, захрипел и закашлялся. У него пошла обильная слюна, я повернул его на бок. Он кашлял, давился, но дышал.
— Есть! — крикнул я. — Веденский, как у вас?
— Дышит, — отозвался тот. Голос у него был хриплый. — Слабо, но дышит.
Беликов уже стоял над третьим, который лежал на боку. Лебедев с Кулагиным суетились вокруг своих. Я даже не видел, использовали ли они трубки. Первый пришел в себя и мычал что-то невнятное.
Рабочие стояли вокруг, молча, вытирая лица кто рукавом, кто ладонью. Некоторые крестились.
— Носилки есть? — спросил Беликов.
— Нету, — ответил Ярцев.
— Доски, двери, что угодно. Их нужно перенести в больницу. Всех пятерых. Немедленно.
Рабочие засуетились. Откуда-то притащили две снятые с петель двери и широкую доску. Погрузили пострадавших и понесли. Процессия растянулась вдоль Шпалерной: впереди Мохов, за ним рабочие с импровизированными носилками, сзади Беликов, я и Веденский.
Мне не давала покоя одна вещь.
— Ярцев, — сказал я, догоняя фельдшера. — Задвижку кто закрыл?
Ярцев покосился на меня и промолчал.
— Я спрашиваю: кто приказал закрыть шиберы, пока уголь не прогорел?
Фельдшер оглянулся по сторонам. Потом заговорил тихо, почти шепотом:
— Управляющий наш. Себрюков Аркадий Николаевич. Он каждую неделю велит раньше закрывать. Уголь экономит. Ему из управы за перерасход выговаривали, вот он и… Когда уголь еще не прогорел, а задвижку закроют, весь газ обратно в зольник идет. Тихо. Без запаха. Люди падают, и все.
— Тихо падают, — повторил я.
— Тихо, — подтвердил Ярцев. — Там вентиляции никакой. Зольник низкий, потолки два аршина. Они шлак чистили, а газу уже полно было.
— А Себрюков где?
— В конторе сидит. Он как узнал, побелел весь, заперся и не выходит.
Мне захотелось вернуться на станцию, войти в контору и объяснить Себрюкову Аркадию Николаевичу, чего стоит его экономия. Но пятеро лежали на досках, и каждая минута была на счету.
— Вы давно там работаете? — спросил я.
— Третий год.
— Раньше такое бывало?
— Бывало. В прошлом году двое угорели, но не так сильно. Откачали. Себрюков тогда тоже велел задвижки раньше закрыть. Я рапорт ему писал, а он мне сказал, что если я еще раз напишу, то уволит.
— Он вам это прямо так сказал? При свидетелях?
— Нет, наедине. Но рабочие знают. Все знают.
— Почему вы не пошли к фабричному инспектору?
Ярцев посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, спросившего, почему вода мокрая.
— Инспектор раз в год приезжает, — сказал