Внутри у меня что-то сжалось. От привычного, тупого бешенства, которое накатывало каждый раз, когда я сталкивался с этой системой. Пятеро мужиков лежали на грани смерти, потому что один чиновник хотел сэкономить на угле, а другой чиновник закрывал на это глаза за обед и коньяк (ну и за какие-то деньги, как без них).
Я схватил Ярцева за ворот кителя и дернул его к себе.
— Третий год знаете и молчите. Рапорт написали один раз и успокоились. А сегодня пятеро чуть не умерли. И вы прибежали, потому что сами ни черта не умеете.
Ярцев побледнел. Я отпустил его, и он отступил на шаг.
— Я завтра приведу на вашу станцию судебного следователя, — сказал я. — Себрюков ответит по закону. А вы напишете показания. Все, что знаете. Про прошлый год, про рапорт, про угрозу увольнением. Напишете?
Ярцев молчал. Потом кивнул.
— Если не напишете, я найду способ сделать так, чтобы вас лишили фельдшерского свидетельства за бездействие при угрозе жизни. Это я вам обещаю.
Я повернулся и зашагал к больнице, не оглядываясь.
Пострадавших внесли через задний вход и положили в хирургическую палату на втором этаже. Беликов распорядился освободить пять коек у окна. Двоих ходячих больных переложили на койки в коридоре, и они смотрели оттуда с испуганным любопытством.
Началась сортировка. Первого и второго — тех, что дышали самостоятельно, раздели и уложили. Оба были в сознании, но заторможенные, вялые, на вопросы отвечали односложно.
Я проверил им зрачки, на секунду закрыв глаза ладонями от оконного света: реакция сохранена, одинаковая с обеих сторон.
Пульс учащенный, но ритмичный. Сердечные тоны приглушенные.
— Эти двое более-менее, — сказал я Беликову.
Третий, тот, которого я перевернул на бок еще во дворе станции, лежал на койке и тихо стонал. Дышал сам, но поверхностно, часто. Я послушал ему грудную клетку стетоскопом. Справа в нижних отделах хрипы, влажные, мелкопузырчатые.
— Аспирация, — сказал я. — Он наглотался рвотных масс. Возможно, начнется пневмония.
— Положение на животе? — спросил Веденский.
— На боку. Приподнять головной конец. Горчичники на грудь. И следить за температурой. Если к вечеру поднимется выше тридцати восьми, будем думать.
Четвертый, которого реанимировал Веденский, пришел в себя только в палате. Он открыл глаза, увидел белые стены и врачей и попытался встать. Мохов удержал его за плечи. Мужик был крупный, бородатый, лет под пятьдесят. Он вертел головой и повторял одно слово: «Петька». Я догадался, что Петька это кто-то из остальных четверых.
— Петька ваш жив, — сказал я. — Лежите.
Он затих.
Пятый, самый молодой, тот, которого я вытащил, был хуже всех. Он дышал, но сознание не возвращалось. Зрачки сужены, рефлексы вялые. Кожа на лице, когда ее отмыли от сажи, оказалась мертвенно-бледной с лиловым оттенком. Пульс нитевидный, больше ста двадцати в минуту.
— Кислородная подушка есть? — спросил я у Беликова.
— Есть одна.
Мохов ушел. Через пятнадцать минут он вернулся с подушкой. Резиновый мешок размером с обычную подушку. Зайцев наполнил ее кислородом из аптечного баллона. Я приложил стеклянную воронку ко рту и носу пятого, чуть приоткрыл краник.
— Счастье, что хоть одна есть, — сказал Беликов, наблюдая. — Я ее три года назад выбивал у Баранова. Он мне говорил: зачем она вам, у вас же не чахоточное отделение. Насилу убедил.
— Нам бы пять таких, — сказал я.
— Пять ему не напишешь. Он и одну-то подписал, потому что я пригрозил рапортом в управу.
Кислород пошел. Я считал вдохи. Через три минуты пульс у парня стал ровнее, частота снизилась до ста. Через десять минут он застонал и пошевелил рукой.
Затем открыл глаза. Мутные, бессмысленные, но все-таки.
Веденский стоял рядом.
— Вадим Александрович, — сказал он. — Ваш не дышал, когда мы прибежали?
— Нет.
— Сколько вдуваний вы сделали?
— Шесть.
— И он задышал.
— Да.
— Мой тоже не дышал. Я сделал девять вдуваний. На девятом он, слава богу, ожил.
— Борис Михайлович, — сказал Беликов, — запишите все. Подробно. Время от начала реанимации до восстановления дыхания. Количество вдуваний. Состояние зрачков до и после. Пульс. Частоту дыхания. Каждую цифру.
— Я уже потихоньку записываю, — сказал Веденский и вытащил из кармана блокнот. — Понимаю, что это нужно будет.
Я отвернулся к пациенту. Парень смотрел на меня и пытался что-то сказать. Губы шевелились, но звука не было.
— Тихо, — сказал я. — Лежи.
Через час все пятеро были стабильны. Первый и второй даже сидели на койках и пили воду. Третий спал на боку, дыхание выровнялось, но хрипы оставались. Четвертый, тот бородатый, убедился, что Петька жив, и тоже затих. Тот дышал самостоятельно, но был очень слаб.
Я назначил всем теплое питье, наблюдение каждые полчаса, контроль зрачков и пульса. Третьему отдельно прописал горчичники и камфору подкожно на случай, если сердце начнет слабеть.
Беликов вызвал меня в кабинет. Веденский уже сидел там.
— Садитесь, — сказал Беликов.
Я сел.
— Итого, — сказал он. — Пятеро угоревших. Двое с остановкой дыхания. Оба реанимированы нашим методом и живы. Вадим Александрович, что именно вы применили на пятом пострадавшем?
— Тройной прием. Разгибание головы, выдвижение нижней челюсти. Введение ротовой трубки за корень языка. Шесть форсированных вдуваний с зажатием носа.
— Борис Михайлович, у вас?
— То же самое. Девять вдуваний, — сказал Веденский. — До девятого пациент не реагировал. После девятого появилось самостоятельное дыхание. Промежуточная частота дыхания четыре в минуту, через десять минут возросла до двенадцати.
Беликов кивнул.
— Комиссия хотела статистику, — сказал он. — Что ж. Вот она понемногу и появляется.
— Четыре случая для Орлова все еще казуистика, то есть почти ничего. — добавил он. — Но это уже серия, а не совпадение. Запишите все. Подробнейшим образом. С указанием времени, места, обстоятельств отравления, длительности асфиксии, количества вдуваний, динамики восстановления. Каждый случай на отдельном листе.
— Я уже начал, — сказал Веденский.
— Хорошо. И еще. Завтра утром я напишу дополнение к протоколу заседания комиссии. С описанием сегодняшнего случая. Пусть Орлов посмотрит.
Я встал.
— Александр Павлович, мне нужно отлучиться. Ненадолго.
Беликов посмотрел на меня.
— Куда?
— На водопроводную станцию. Поговорить с управляющим Себрюковым.
— Вадим Александрович, вы врач, а не полицейский.
— Пятеро его рабочих чуть не погибли, потому что