Беликов помолчал.
— Завтра, — сказал он. — Завтра вы напишете подробный рапорт, и я передам его окружному фабричному инспектору. Официальным порядком. Если пойдете туда сейчас и устроите скандал, Себрюков или как его там первым делом побежит жаловаться.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра.
Не уверен я, что стоит обойтись без разговора, но пока не буду спорить. Одно дело — бумага, а другое — когда тебя обещают стереть в порошок. Но лучше всего эти методы работают в связке. «Добрым словом и револьвером…» Бить управляющего я конечно не собирался, это не наши методы, мы люди интеллигентные… хотя вот тут мне все-таки стоит помолчать.
Я вернулся в палату. Пятый, тот молодой парень, спал. Дыхание было ровное, глубокое. Кислородная подушка лежала рядом на табурете, пустая. Я проверил ему пульс. Восемьдесят четыре. Ритмичный. Зрачки одинаковые, реагируют на свет.
Рядом на соседней койке бородатый, четвертый смотрел на спящего парня. Увидел меня и сказал тихо:
— Это Петька. Племянник мой. Только из деревни приехал. Три недели как.
— Будет жить, — сказал я.
Мужик посмотрел на меня, и на его лице проступила благодарность.
— Лежите, — сказал я. — Вам отдыхать надо.
Он кивнул. Я вышел в коридор.
Дарья Егоровна, старшая сиделка, уже несла по коридору жестяной поднос с кружками теплого чая.
На дворе темнело. Рыжик сидел у крыльца и колотил хвостом по булыжнику. Я присел, потрепал его по загривку.
* * *
* * *
Глава 23
Материал мы писали чуть ли не до полуночи.
Веденский сидел за столом в ординаторской, я диктовал ему, расхаживая по кабинету. Он записывал, останавливался, перечитывал вслух, морщился и правил. Потом я правил его правки. Потом он правил мои правки его правок, и так почти до бесконечности.
К одиннадцати часам у нас получилось три страницы убористого текста с подробным описанием всех случаев. Время от начала манипуляции до первого самостоятельного вдоха. Частота вдуваний. Объем воздуха. Состояние зрачков. Цвет кожных покровов до и после. Все, что удалось запомнить и зафиксировать.
— Здесь надо добавить про пульс, — сказал Веденский, постукивая карандашом по бумаге. — Орлов обязательно придерется к тому, что нет объективных показателей кровообращения.
— Добавьте. У Семенова пульс был нитевидный, около ста двадцати. После восстановления дыхания, через минуту примерно, стал наполненнее. Частоту точно не скажу, но не больше девяноста.
Веденский записал, подумал и приписал еще что-то от себя.
— Борис Михайлович, вы мне потом покажете, что дописали.
— Непременно.
Но все-таки мы закончили. Веденский убрал рукопись в ящик стола и повернул ключ.
Утром я пришел в больницу к семи. Обошел палаты, проверил ночных пациентов. Истопники чувствовали себя сносно: головные боли, тошнота, слабость присутствовали, но все пятеро были в сознании и ели больничную кашу. Самый тяжелый жаловался на боль в груди при глубоком вдохе, но дышал ровно. Я велел фельдшеру продолжать ингаляции кислорода каждые два часа и записывать состояние.
Беликов прочел наш материал, поправил два абзаца, вычеркнул одно предложение и дописал в конце собственное заключение. Потом посмотрел на меня поверх очков.
— Отправим Савельеву почтой?
— Можно и почтой, Александр Павлович.
— Нет! Почтой долго. Поедем сами. Лучше так. Посмотрим, что он скажет. Комиссия наверняка уже практически все обсудила. По его реакции поймем, к каким выводам они склоняются.
И мы втроем сели в пролетку и покатили на Выборгскую сторону, в Военно-медицинскую академию.
Савельева мы застали в его кабинете на втором этаже анатомического корпуса. Комната не слишком маленькая, но страшно загроможденная книжными шкафами и заваленная бумагами. На подоконнике стояла модель черепа с пронумерованными костями. Портрета императора — нет. А жаль, рядом с черепом бы он очень хорошо смотрелся. Сам Савельев, прямо как филин в своем дупле, сидел в темной глубине кабинета за столом и до нашего прихода что-то писал. Наверняка подслеповато морщась, близко наклоняясь к бумаге (ну это я уже фантазирую).
— Александр Павлович, — сказал он. — Чем обязан?
Мы поздоровались, он кивнул на стулья у стены. Мы сели. Беликов положил на стол рукопись.
— Семен Аркадьевич, вчера у нас был случай массового отравления. Пятеро истопников с водопроводной станции. Угарный газ. Двое поступили с остановкой дыхания. Мы применили наш метод. Оба живы.
Савельев взял рукопись и начал читать. Читал он медленно. Один раз перевернул страницу обратно и просмотрел что-то заново. Беликов сидел неподвижно. Я и Веденский тоже молчали.
Савельев дочитал, снял очки и аккуратно положил их на стол.
— Значит, двое с остановкой дыхания.
— Совершенно верно.
— И оба ваших случая задокументированы.
— Да. Время, пульс, зрачки, цвет кожных покровов. Все, что было возможно зафиксировать в тех условиях.
— В тех условиях, — повторил Савельев. Он побарабанил пальцами по столу. Пальцы были длинные, узловатые, с крупными суставами. — Александр Павлович, я ценю вашу настойчивость. И случай, безусловно, интересный. Но позвольте мне быть откровенным.
Беликов слегка наклонил голову.
— Прошу вас.
— У вас теперь четыре случая. Один раньше, одна собака и двое вчерашних. Я правильно считаю?
— Правильно.
— Для клинического наблюдения это неплохо. Для научного обоснования метода, который претендует заменить общепринятую практику, этого мало. Вы сами это понимаете.
— Семен Аркадьевич, — Беликов говорил спокойно, но я видел, как ему не понравилось услышанное. — Эти двое вчерашних были бы мертвы. Они не дышали. Мы их вернули. Не в клинике, а на земле, обычной трубкой и выдыхаемым воздухом.
— Я понимаю, — Савельев поднял ладонь. — И я не подвергаю сомнению ваш результат. Но комиссия состоит из пяти человек, и каждый из них задаст один и тот же вопрос: а достаточно ли этого? Потребует серию экспериментов на животных с точными измерениями газообмена и тому подобного. И они будут правы в том смысле, что наука требует системы, а не отдельных наблюдений, какими бы яркими они ни были.
Беликов помолчал.
— То есть вы считаете, что комиссия скептически относится к нашему методу?
Савельев снова побарабанил пальцами по столу. Потом собрал листы нашей рукописи, аккуратно подровнял их и