— Я считаю, что четыре случая лучше двух. А десять были бы лучше четырех. Я приобщу ваш материал к делу. Однако рассчитывать на решительный поворот в настроении членов комиссии я бы не советовал.
Это звучало как приговор. Мягкий, вежливый и весьма обоснованный. От этого еще хуже.
— Благодарю вас, Семен Аркадьевич, — сказал Беликов и встал.
Савельев пожал нам руки. Ладонь у него была сильной, несмотря на возраст.
На обратном пути Беликов молчал. Сидел в пролетке, смотрел на проплывающие мимо дома и не говорил ни слова. Я тоже молчал. Говорить было не о чем. Все было сказано. Старик прав. Четыре случая для комиссии маловато. А пока наберется десять, ну или сколько им там будет достаточно… Сколько за это время людей задохнется? Которых можно было бы спасти за пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд и резиновая трубка.
Только вот никому это не нужно.
Нет. Не так. Нужно. Но не тем, от кого зависит решение.
Пролетка тряслась по булыжнику. Беликов кашлянул.
— Будем работать дальше. Документировать каждый случай.
— Да, Александр Павлович.
Мы вернулись в больницу. Беликов ушел к себе в кабинет.
Веденский, когда старший врач ушел, выругался сквозь зубы. Тихо, но отчетливо.
— Сколько им нужно случаев? Сто? Двести?
— Десять было бы неплохо, — сказал я. — Для начала.
— Десять случаев остановки дыхания, где мы окажемся рядом с трубкой в руках. Это может занять год.
— Может, и больше.
Веденский отвернулся к окну и стоял так с полминуты. Потом сказал, разведя руками:
— А люди будут умирать.
— Да.
Он повернулся.
— И что делать?
— Работать, — сказал я. — Документировать. Ждать. Что нам еще остается?
Это прозвучало так, будто я сам в это верю. Ну, почти.
После обеда я зашел к Беликову.
— Александр Павлович, мне нужно на два часа отлучиться. У меня дальний родственник заболел, надо навестить.
Беликов поднял на меня глаза.
— Идите, — сказал он. — Только вернитесь до вечера.
— Конечно.
Я вышел из больницы, поймал извозчика и поехал на Фонтанку, в редакцию «Петербургского листка».
Всю дорогу я думал о том, что делаю. Скроботов. Беспринципный газетчик, для которого чужая беда есть не более чем повод для тиража. Человек, который натравил на Веденского профессионального бойца. Который торгует скандалами, как лавочник селедкой. И я еду к нему. Добровольно. За помощью.
Мерзко? Да. Но если начистоту… Комиссия завалит метод. Орлов потребует сотню наблюдений. Савельев пожмет плечами и скажет, что наука требует терпения. И все это время где-нибудь в цеху, в казарме, на пароходе кто-то будет задыхаться. А рядом будет стоять фельдшер, который мог бы спасти его за пятнадцать секунд, если бы знал как.
Пусть лучше так. Пусть «Листок» хоть раз в жизни сделает что-нибудь полезное. Использование таких методов — меньшее зло по сравнению с гибелью людей.
— Батюшки! — Скроботов даже вышел из своего кабинета, чтобы меня встретить и раскинул руки так, будто встретил родного брата, с которым его разлучили во младенчестве.
— Вадим Александрович! Какая радость! Какая честь! Проходите, проходите, голубчик!
Он буквально втащил меня в кабинет, усадил на стул и крикнул в коридор, чтобы принесли чаю. Лицо его сияло. Глаза блестели. Он потирал руки с таким удовольствием, будто ему только что вручили орден. На столе виднелась бутылка коньяка. Я понял, что она была здесь таким же постоянным предметом, как чернильница.
— Ну, рассказывайте! Что привело? Что стряслось? Может, вы хотите снова продемонстрировать нам свое боевое искусство? Но на ком? Может, на медведе? — он захохотал собственной шутке.
— Нет. Дело серьезное.
— О! Серьезное даже лучше. Серьезное, голубчик, это наш хлеб. Садитесь удобнее. Чай сейчас будет.
Я сел. Чай принесли. Я к нему не притронулся.
— Вчера у нас в больнице был случай массового отравления, — начал я. — Пятеро рабочих с водопроводной станции. Угарный газ. Двое перестали дышать. Мы их спасли. Тем самым методом, о котором был доклад в Хирургическом обществе.
Скроботов перестал улыбаться. Мгновенно включился в ситуацию. Я видел, как за этими маленькими и быстрыми глазками заработал механизм: тираж, заголовки, отклик.
— Продолжайте.
— Метод, о котором вы написали вашу заметку, благодаря которой мы познакомились, работает. Но комиссия, назначенная хирургическим обществом, не торопится с решением. Им нужна статистика. Серия экспериментов. На это уйдут месяцы. Может быть, год. И все это время люди, которых можно было бы спасти, будут умирать, потому что ни один врач и ни один фельдшер в России не знает об этом приеме.
— А вы хотите, чтобы узнали, — сказал Скроботов.
— Да.
— Через нас.
— Через вас.
Скроботов откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Несколько секунд он молчал. Потом наклонился вперед.
— Вадим Александрович, голубчик мой. Вы же понимаете, что первая ваша статья у нас (я имею в виду фельетон «Аргуса») наделала шуму. Профессура была в бешенстве. Ваш ординатор чуть не убил нашего человека. А потом вы чуть не убили нашего другого человека, — он хохотнул. — И вот вы снова здесь.
— Снова здесь.
— И хотите, чтобы мы написали о вашем методе.
— И о методе, и о людях. О пяти рабочих, которые чуть не погибли, потому что управляющий экономит на угле. И о том, что двоих из них спасли новым приемом, который медицинские чиновники не желают признавать.
Скроботов расплылся в улыбке. Широкой, настоящей, счастливой.
— Чиновники! Не желают! Вадим Александрович, вы золотой человек. Вы сами не понимаете, насколько. Это же готовый материал. Рабочие. Угарный газ. Жадный управляющий. Герои-врачи. Бюрократы-душители. Читателю даже разжевывать не надо!
Меня передернуло от слова «герои», но я промолчал. Цель оправдывает. И другого способа у меня нет.
— Я дам своего лучшего журналиста!
— Только не Аргуса.
Скроботов сделал скорбное лицо. Приложил руку к сердцу.
— Вадим Александрович! Вы ранили меня в душу. Ну да ладно. Нет так нет. Дам вам второго по таланту. Но он тоже превосходен! Не талантливые люди в нашей редакции не работают! Убегают в ужасе на второй день!
Он вскочил, подбежал к двери и крикнул в коридор:
— Алексин! Ко мне!
Через минуту в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, тощий, сутуловатый, в мятом пиджаке. Волосы светлые, нечесаные, торчат в разные стороны. На носу очки в тонкой проволочной оправе. Лицо