Но я больше не прячусь. Я вижу его. Он видит меня. Мы почти дошли до конца — вместе. Лишь один день отделяет нас от Земли Богов.
Я ныряю в воду, чтобы промыть волосы и лицо. Когда я выныриваю и оборачиваюсь —
Он стоит прямо там.
Без капюшона. Совершенно нагой. На мгновение я забываю, как дышать. Вода достаточно темная, чтобы скрыть всё, что под ней, но я вижу его широкие плечи и часть мощной груди. Я вижу фрагменты тонких темных татуировок, которые тянутся по его бледной коже, спускаются по мускулистым рукам к самым кончикам пальцев. Я хочу знать, что они значат. Хочу подойти ближе, чтобы разглядеть узоры, которые они образуют. Его волосы мокрые, тяжелые капли стекают с темных прядей на острые скулы и подбородок, и я не знаю, почему от этого простого зрелища мне кажется, что я схожу с ума.
Он просто смотрит на меня. Лишь несколько прядей волос прикрывают наготу, но… он видит всё остальное. Мои обнаженные плечи, ключицы, очертания груди и серебристые отметины. Я помню, как он вел по ним большим пальцем, словно я была его любимым созвездием.
Его взгляд темнеет — кажется, он тоже вспоминает. Затем его глаза перемещаются. Он вздрагивает.
Он смотрит на мое горло.
Я тянусь рукой к шее и напрягаюсь. Кожа саднит, но боли нет. Однако это, похоже, не имеет значения. Не имеет значения и то, что у него самого есть такая же отметина, давно зажившая — тонкая линия на шее, оставленная моим клинком.
Заметив гримасу дискомфорта на моем лице, Рейкер снова прячется за своей бесчувственной маской. Я открываю рот, чтобы что-то сказать…
Но он выходит из воды.
Я смываю кровь. Наполняю флягу. Как бы мне ни хотелось провести в этой заводи долгие часы, пустыня выпила из меня все силы.
Мы без сил падаем в ближайшей пещере, сквозь тьму которой мерцает звездный свет.
Когда я просыпаюсь на следующее утро, небо еще темное, а Рейкер всё еще спит. Он хмурится, словно заново проживая часть того, что увидел в пустыне.
Что бы это ни было… оно до сих пор преследует его.
Даже у дьяволов есть свои демоны.
Еще рано. Я даю ему поспать. Ему понадобятся силы. Я вырезаю остаток карты на камне. Мы близко, так близко.
Сегодня тот самый день.
Нам повезло, что погоня не поджидала нас здесь, за краем пустыни. Но, возможно, боги встретят нас прямо у входа в свои владения.
Может быть, они поразят меня прежде, чем я успею ступить на их землю. А может быть, я действительно их убью.
В любом случае, пути назад нет.
Нам нужно больше воды. Я беру наши фляги и направляюсь обратно к оазису, любуясь красотой водопадов, пока небо не теряет последние капли темноты, растворяясь в пламени зари. Пора идти. Я уже собираюсь вернуться в пещеру, чтобы разбудить Рейкера, когда замечаю это. Темное пятно, скользящее сквозь облака. Я прищуриваюсь. Оно становится ближе. Еще ближе.
Дракон.
Я знаю этого дракона. Он едва не испепелил моего собственного.
Он приземляется сразу за холмами оазиса.
Меч уже у меня в руке. Каким-то образом я знаю. Я знаю, что именно там найду. И всё равно иду навстречу, ведомая чистой и абсолютной жаждой мести.
Я помню слова, что произнесла в пустыне: «Я ничего не боюсь». И я говорила это всерьез.
Мне не страшно и сейчас. Но я полна гнева, который грозит выжечь меня изнутри еще до того, как я достигну конца пути.
Земля покрыта коркой оранжевого и красного цвета. Я прохожу совсем немного, когда что-то сверкающее привлекает мой взгляд.
Паладинский кинжал, отметины на котором знакомы мне лучше, чем линии на собственной ладони, торчит из земли рукоятью вверх. Ждет меня. Дразнит меня.
Манит меня.
Боль и ярость почти ослепляют меня. Я сглатываю. Это ловушка. Конечно, это ловушка. Ему нужен мой меч. Может быть, ему нужна награда за мою голову. Но я уже не тот человек, каким была в начале пути.
Я делаю шаг к клинку. Позади раздается скрип сапога.
— Все еще жива? Я впечатлен, — произносит Кэдок.
Я оборачиваюсь очень медленно. Ярость и удовлетворение пульсируют в венах, рука крепко сжимает рукоять меча. Он убил Стеллана. И сейчас я, черт возьми, уничтожу его. Мой металл гудит, словно предвкушая кровопролитие. Я открываю рот —
И замираю.
Он усмехается, когда мой взгляд падает на его пояс. На один из многих висящих там мечей.
— Нет, — выдыхаю я.
Фиолетовый. Камень — фиолетовый. Я узнаю эту резьбу: цветы, лозы.
Клинок Киры. А это может значить только одно.
— Нет. — Мой голос срывается на рыдание.
— Хочу, чтобы ты знала: она почти дошла, — говорит Кэдок, делая шаг вперед. — И это с раненой ногой, представь себе. — Он цокает языком. — Очень впечатляюще. Она была совсем рядом с воротами, когда мои люди поймали её. Она отчаянно сражалась… и всё время, кажется, упоминала… сестру?
Ярость взрывается у меня перед глазами. Я скалю зубы, но это, кажется, только больше его радует.
— Её притащили ко мне, поддерживая в ней жизнь из последних сил… — Он проводит пальцем по металлу. — Чтобы я мог забрать это. — Он встряхивает поясом, и дюжина мечей со звоном ударяются друг о друга. — Это было так весело… так весело ломать её.
— Ты… ты лжешь, — говорю я, дрожа всем телом. Мир ускользает из-под ног, но я использую гнев как якорь.
— Разве?
Ярость концентрируется в моих костях, когда я делаю шаг вперед. Мой голос — это переплетение боли и решимости.
— Что ж, похоже, скоро у меня будет слишком много мечей, чтобы унести их все.
Услышав это, Кэдок улыбается.
— Или я вот-вот добавлю новый экземпляр в свою коллекцию.
Он встает в боевую стойку, вскидывая оружие, которое, должно быть, раздобыл уже здесь — меч из сверкающего бессмертного металла.
Я даю волю всему, чему научил меня этот край, выплескивая ярость, идущую из самой глубины души.
Возможно, мои руки дрожали, когда я впервые подняла этот клинок.
Но сейчас они не дрогнут.
Его сверкающий металл встречается с моим и трескается. Где-то на этом пути, через все опасности, тренировки и уроки, я стала лучше. Теперь я это вижу. Каждая крупица мастерства приумножена моим гневом. Я сжимаю меч обеими руками, нанося удар за ударом, снова и снова, пока его лезвие не разлетается вдребезги.
Я замахиваюсь в