Пелас часто моргает. Он переводит взгляд со своих записей на нас.
— Но я… у меня было еще столько…
— Я останусь с тобой, — предлагаю я. — Пока они отдыхают. Я отвечу на твои вопросы.
Зейн и Кира смотрят на меня так, будто я окончательно лишилась рассудка. Возможно, так оно и есть. Я лишь натянуто улыбаюсь им, надеясь, что они верят в мой план. Ну, или хотя бы в то, что он у меня есть.
— Очень хорошо, — соглашается Эллис. — Те, кто на Первом уровне, проводят вас двоих в ваши комнаты.
Люди в темно-серых робах снова суетливо выбегают вперед, уводя Киру и Зейна прочь.
Я поворачиваюсь к Пеласу.
— Так что именно ты хочешь знать?
Два часа спустя поток вопросов Пеласа всё еще не иссякает. Последний касался того, как он выглядит в сравнении со смертным мужчиной.
— Ты… вполне ничего, — отвечаю я, осторожно подбирая слова. — У большинства смертных, если они не голодают, больше мышц. Но… твое лицо… не вызывает отвращения?
СТРАДАЕТ НАРУШЕНИЯМИ ЗРЕНИЯ, — записывает он.
Я изо всех сил стараюсь скрыть смешок, и его взгляд тут же впивается в мое лицо. Его манера поведения мгновенно меняется.
— Ты что, читала мои записи? — требует он ответа.
Черт.
Я быстро моргаю и перевожу взгляд на пол. Ссутулив плечи, я заставляю себя покраснеть.
— О, нет… я… я не умею. Я просто восхищалась тем, как быстро ты выводишь эти закорючки.
Он протягивает палец и касается моей щеки. Его прикосновение холодное, почти медицинское; он изучает прилив крови к моему лицу с чистым, неподдельным восторгом. Интересно, на их прочной коже румянец выглядит как-то иначе?
Он склоняет голову набок.
— Смертные не умеют читать?
Я слабо улыбаюсь:
— Нам ни к чему подобные вещи.
Его агрессия тает, сменяясь чем-то худшим — высокомерием.
— Само собой. — Он качает головой. — Само собой, вам это ни к чему, примитивные создания.
Я подавляю острое желание всадить меч ему в череп.
— А где живут эти слова? — спрашиваю я с самым невинным видом.
Он моргает.
— Ты имеешь в виду книги?
Я быстро киваю, округлив глаза настолько, насколько это возможно.
Он вздыхает.
— Бедное, примитивное создание, — говорит он, поглаживая меня по щеке, и мне стоит огромных усилий не отпрянуть. — Вставай. Я покажу тебе.
И я задаюсь вопросом: кто из нас на самом деле «примитивное создание»?
Глубокая ночь, в коридорах стоит тишина. Пелас оглядывается по сторонам, прежде чем зажечь свечу. Я наблюдаю, как он достает из кармана перо с искрящимся металлическим наконечником. Сталь Старсайда. Хотя здесь, полагаю, её называют как-то иначе. У пера зазубренный край — оно почти похоже на ключ.
Пелас вставляет его в щель в стене и поворачивает. В камне открывается дверь, и вот мы уже внутри башни.
Он хмурится, глядя на мою грязную одежду.
— Ты недостойна находиться здесь, смертная. Будь благодарна моим добрым порывам.
«Добрым». Я знаю таких людей. Тех, с кем обращаются как с низшими, и кто при первой же возможности отыгрывается на других.
Я низко склоняю голову, почти кланяюсь.
— Прими мою благодарность.
Я не представляю для него угрозы. Он считает меня слишком глупой, чтобы лгать. Он слишком жаждет чувствовать себя важным.
Мои сапоги цокают по мозаике, которая покрывает всё основание башни. Её элементы образуют кольцо с гораздо меньшим серебряным кругом в центре, заполненным, словно сфера. Я останавливаюсь прямо на нем, хмурясь и изучая две тонкие серебряные линии, исходящие из середины к внешнему кольцу в противоположных направлениях.
Прежде чем я успеваю спросить, что это, Пелас оборачивается, обводя всё вокруг широким жестом.
— Это. Это результат полувекового труда, — говорит он. — Возможность входить сюда, когда я пожелаю. — Его гордость сродни наркотику. Он поднимает взгляд и указывает на уровни над головой — этаж за этажом, заставленные полками, которые видны из центра этой полой конусообразной башни. — Половина библиотеки. У меня есть доступ к половине всего этого. Тебе не понять. Ты и понятия не имеешь, какая это редкость.
Я-то как раз понимаю. И мне всё труднее скрывать волнение. Я заставляю свой голос звучать непринужденно:
— А… есть ли среди этих книг записи тех, кто прошел Квестрал?
Я сглатываю, ожидая, надеясь на ответ.
Пелас лишь хмурится.
— Мне такие пока не попадались. Но это точно не были бы записи смертного. Разумеется, это был бы отчет бессмертного.
Я моргаю.
— Бессмертные тоже проходили этот путь?
Он кривится.
— Конечно. До того, как это стало смертным приговором. — Он смеется, но тут же обрывает себя.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.
Он вздыхает.
— Раньше бессмертные отправлялись к богам, чтобы просить о милостях. Или чтобы добыть чашу магии. Некоторые даже пили её. — Его губа презрительно дергается. — Большинство, конечно, превращалось в чудовищ. Проклятые собственной жадностью. Боги лишь преумножили свою жестокость, и это их право. Сейчас только истинно отчаявшийся решится навестить их.
Он смотрит на меня с нескрываемым презрением и, возможно, с долей злорадства. Я хочу спросить еще, но его глаза начинают сужаться.
— Идем. Ты и так достаточно долго оскверняла это место. — Он тащит меня обратно через дверь. Его хватка болезненна, ногти впиваются мне в плечо. Он стоит так близко, что слова вылетают вместе со слюной; он повышает голос: — Ты никому не скажешь, что была здесь. Поняла?
Я медленно киваю.
Только тогда он отпускает меня. Меня ведут обратно в столовую, и Пелас с явным удовольствием приказывает служителю Первого уровня проводить меня в комнату. Я следую за ним, понурив голову.
Когда в коридоре снова воцаряется тишина, я крадусь обратно к башне. И перебираю в пальцах перо, которое стащила у Пеласа.
Ученые не приходят сюда ночью. В здании нет окон, за исключением огромного светового люка, занимающего весь заостренный потолок. Очевидно, для чтения они предпочитают дневной свет. У меня же нет ничего, кроме света свечи, которую я прихватила в коридоре.
Полки расположены кольцами, а лестница уходит всё выше и выше по спирали. Каждый следующий уровень меньше предыдущего, и всё это ведет к самой вершине — Десятому уровню. Там лишь узкий круг книг.
Я не теряю ни секунды. Взлетаю по спиральной лестнице на Первый уровень и берусь за первую же книгу.
Но когда я пытаюсь снять её с полки, она дергается назад.
Черт. Книги прикованы цепями к полкам. Украсть их невозможно, да и открывать неудобно: читать можно, только если согнуться под