И тут мы поднимаемся на гребень холма, и я вижу окраину небольшой деревушки. Там есть мельница. Петляющие дороги, переулки и тесно прижатые друг к другу здания. Но мой взгляд цепляется не за это. И не это заставляет холодок страха пробежать по моей спине.
— Что это такое? — выдыхаю я.
К востоку от деревни раскинулся лес. По крайней мере, мне кажется, что это он. Переплетение белых деревьев почти полностью скрыто густой стеной тумана.
— Это Костяной лес, — говорит женщина, не замедляя шага. Я заставляю себя сдвинуться с места, чтобы не отстать. Она даже не смотрит в ту сторону, и я гадаю: от страха ли это, от отвращения или просто от безразличия, вызванного привычкой. — Со всеми его туманами.
Туманы. Одна из причин, по которой, как она сказала, Рэйкеру не удалось бы найти здесь добычу.
— И вы… живете на самой его границе?
— Раньше он не был так близко, — натянуто отвечает она. — Десятилетие за десятилетием он подползает всё ближе.
Я бы спросила, почему она не уедет, но понимаю это, как только мы входим в деревню: полдюжины прохожих кивают женщине и мальчикам, прежде чем впиться подозрительными взглядами в нас. У них здесь община. Дом.
Это слово цепляет что-то внутри меня и тянет за ребра. Из-за него наружу выплескивается смесь грустных и счастливых воспоминаний.
У меня тоже когда-то был дом.
Я одновременно оплакиваю его утрату… и радуюсь тому факту, что он у меня вообще был.
Она останавливается перед маленьким домиком с крашеной деревянной дверью, которая не совсем плотно прилегает к раме. Там есть большое окно, стекло которого помутнело от времени.
— Наверх. Живо, — говорит она мальчикам, и те убегают, бросив на прощание Рэйкеру пару слов, на которые тот, разумеется, не отвечает.
Она качает головой и ведет нас дальше по улице, останавливаясь у другого дома, в котором чуть больше этажей. Она ныряет внутрь и вскоре возвращается с двумя ключами.
— Ужин вам принесут в комнаты.
Рэйкер берет свой ключ, кивает, бурчит слова благодарности и скрывается за дверью, не произнеся больше ни слова.
— Мы очень ценим это, — говорю я, когда она протягивает мне мой ключ, и она, с натянутой улыбкой, снова растворяется в суете улицы.
Лестница такая узкая, что я диву даюсь, как Рэйкер вообще по ней поднялся. Дерево стонет под моими сапогами, когда я вхожу в маленькую уютную комнату. Ванны здесь нет… зато есть ведро с водой, тряпка и мыло. Я принюхиваюсь… нет, оно совсем не пахнет так, как то мыло у Рэйкера.
Я осторожно снимаю одежду и провожу мокрой тканью по коже. Затем принимаюсь стирать вещи, вещь за вещью, прямо в ведре. Дождь смыл большую часть грязи, но я не жалею времени на мыло. Намыливаю и полощу снова и снова, пока всё не становится чистым. Я развешиваю одежду сушиться у огня, расстилаю одну из простыней на полу перед камином и ложусь, наслаждаясь теплом. Я смотрю в потолок. Стены здесь тонкие. Я слышу всё: от звуков шагов и того, как люди справляют нужду, до… того, как постояльцы весьма агрессивно предаются плотским утехам.
Почему-то это заставляет меня подумать о Рэйкере. Интересно, чем он занят в своей комнате? Возможно ли, что он нашел кого-то в этом городке? Я вспоминаю, как он рубил те деревья, выплескивая часть своего раздражения.
Нужна ли ему разрядка иного рода?
Что за чертовщина, Арис?
Я отмахиваюсь от этой мысли. Рэйкер выглядит так, будто он скорее выпотрошит любого, кто посмеет к нему приблизиться. И даже если он найдет с кем разделить постель, это не мое дело…
Стук в дверь заставляет меня подскочить. К тому времени, как я открываю её, полностью завернувшись в простыню, на пороге меня ждет лишь поднос. Запах горячего супа ударяет в нос, и я едва не падаю на колени. Хлеб. Там есть хлеб.
Я затаскиваю поднос внутрь и, не теряя времени, опускаюсь на пол. Я принимаюсь за ужин, слишком голодная для чего-то даже отдаленно напоминающего сдержанность. Мои руки дрожат, когда я подношу миску к губам и пью.
Как только горячая жидкость попадает в желудок, его мутит, но я продолжаю пить, надеясь, что меня не вывернет. Я съедаю хлеб до последней крошки.
Затем я растягиваюсь на спине и наслаждаюсь забытым ощущением сытости.
Так проходят часы; я слушаю скрип постоялого двора, пока голод снова не дает о себе знать. Я проклинаю тот факт, что у меня нет сменной одежды, натягиваю свои вещи — они почти высохли — и медленно спускаюсь вниз, зажав монету в кулаке. Я втайне ожидаю увидеть там Рэйкера за тем же занятием. И втайне надеюсь его встретить, просто чтобы не есть в одиночестве.
На последней ступеньке я сталкиваюсь со взглядом воина. Но это не Рэйкер.
— Посмотрите-ка, кто тут у нас, — тянет густой бас. — Человек. — Он сидит за целым столом в окружении бессмертных рыцарей, все в сверкающих доспехах. Перед ними — добрая дюжина пустых стаканов. Мое вечное везение.
Я игнорирую его и иду к стойке. Я кладу монету; рыжеволосая подавальщица едва удостаивает меня взглядом, прежде чем забрать её и вернуться с горстью незнакомых резных железок на сдачу и миской дымящегося супа. От этого запаха у меня текут слюнки. Я могла бы проглотить целый котел. Я принимаюсь за еду, и в этот момент стул рядом со мной стонет под тяжестью бессмертного в полном облачении.
Просто фантастика.
Я не отрываю взгляда от супа. Моё безразличие, кажется, только подстегивает его интерес.
— Что это смертная забыла так далеко на нашей стороне? Да еще так близко к туманам? — Какая-то мысль осеняет его, и он с силой хлопает ладонью по стойке. — Точно. Квест. Как раз пришло время. — Так близко я чувствую запах эля из его рта. Он придвигается еще ближе. — Люди такие уродливые. Все в пятнах. Но ты… ты из тех, что посимпатичнее.
«Ого, спасибо», — думаю я. Я продолжаю прихлебывать суп, надеясь, что это вызовет у него достаточно отвращения, чтобы он оставил меня в покое.
Не помогает. Он лишь изучает меня пристальнее, пялясь на моё тело. Я вижу момент, когда его взгляд наконец падает на мою спину. И на меч. Ему потребовалось время — видимо, он даже на секунду не допускал мысли, что у меня может быть ценное оружие. Его непринужденная ухмылка гаснет.
— Скажи-ка, как такая тощая девчонка