По мере нашего путешествия этим ясным утром булыжник уступает место брусчатке, а шуршание разворачиваемых тентов и приветственные возгласы, которыми обмениваются соседи, сменяются криками чаек и гудками кораблей. Я едва ли не воочию вижу, как юные медсестры, вымотавшиеся за день после плавания на пароме и прогулок по городу, молча бредут в порт. Тяготила ли их перспектива хлопотной трудовой недели в больнице? И быть может, еще долгих-долгих лет работы там? Не стало ли будущее, обещающее лишь бесконечные непростые смены, после глотка свободы казаться им еще более беспросветным?
Чтобы проверить, отвечают ли мои догадки реальности, нужно будет поговорить с Селией Маккарти, о замкнутости которой уже вовсю трубят газеты. Непосредственно после исчезновения подруги, судя по полицейским отчетам, она активно сотрудничала со следствием, однако с момента обнаружения тела подобной покладистости больше не проявляла. Более того, девушка наотрез отказалась ехать во Францию для дальнейших допросов.
Все эти мысли моментально развеиваются, стоит лишь нам приблизиться к зданию вокзала. Великолепие фасада, открывшегося нашим взорам, застигает меня врасплох. Украшенные орнаментами арки, устремленные ввысь шпили и выразительные скульптуры нетипично элегантны для обыкновенной железнодорожной станции; все эти изящества куда естественнее смотрелись бы на высоченном кафедральном соборе Нотр-Дам, нависающем над Старым городом. Заурядному и прозаичному Морскому вокзалу до своего железнодорожного собрата как до Луны.
Остановившись перед главным входом, я представляю, как девушки восхищаются удивительным строением. Затем в моем воображении Мэй поворачивается к Селии и предлагает ей зайти на вокзале в уборную, чтобы «привести себя в порядок» перед посадкой на «Глиндур», который доставит их на родину.
Рассердилась ли Селия из-за этой непредусмотренной задержки? Уговаривала ли она Мэй потерпеть и воспользоваться туалетом на Морском вокзале? Как-никак, им нужно было спешить на паром. Возможно, Мэй воспротивилась требованию подруги, сославшись на сырость в тамошней уборной. Не исключено также, что им обеим захотелось прогуляться по роскошному зданию железнодорожного вокзала. Интересовались ли упомянутыми деталями следователи? В официальном отчете полиции об этом ничего не говорится.
Как бы то ни было, девушки вошли сюда – и мы поступаем точно так же. И видим и слышим то же самое, что видели и слышали они. Легкую задымленность зала и замедляющееся «тук-тук» приближающегося поезда. Объявление: «Посадка заканчивается!» – и пассажиров, с паническими воплями мчащихся к вагону. Грохот чемоданов, шорох пальто и галдеж мельтешащих под ногами маленьких детей – и все это на фоне какофонии механического гула, гомона и хлопанья дверей. Подобная суета могла очаровать медсестер, но могла и, напротив, оказать на них угнетающее действие.
Подобно Мэй и Селии, мы осведомляемся у работника вокзала, где находится «les toilettes des dames», женский туалет. Стуча каблуками по мраморным плитам длинного коридора, лавируем через толпу прибывших путешественников в указанном направлении. Я толкаю тяжелую деревянную дверь, выкрашенную в черный цвет, и мы все оказываемся внутри.
«То самое место», – думаю я едва ли не с благоговением.
Возле белых керамических раковин снуют несколько женщин, в то время как служительница подает им полотенца. В шесть кабинок торопливо входят и выходят оттуда другие посетительницы. Отделанное черно-белым кафелем помещение не очень большое, и, как уже широко освещалось в прессе, дверь здесь различима лишь одна. Мы по очереди прогуливаемся по периметру уборной, и никто из нас не обнаруживает какого-либо другого запасного выхода или даже маленького окошка. Выбраться отсюда действительно можно только через дверь.
Когда освобождается кабинка, я проскальзываю внутрь и запираюсь на щеколду. Внимательно осматриваясь, задаюсь вопросом, поместится ли здесь еще один человек – некто, вынашивающий гнусные намерения. Вообще-то, тут довольно тесно. Унитаз, бумагодержатель и небольшая мусорная корзина оставляют крайне мало пространства для маневра, и все же свободное место имеется. Самая малость.
Возвращаюсь в общее отделение и снова осматриваю комнату. Интересно, каким образом злоумышленник проник в кабинку вместе с другим человеком так, что никто вокруг этого не увидел? И как означенный преступник мог учинить нечто дурное над Мэй – вплоть до похищения – на глазах у всех? Даже если нападение произошло в кабинке и негодяю каким-то образом удалось не привлечь к себе внимания, то как он – или она – сумел(а) вывести девушку из уборной незаметно? Ведь здесь очень много свидетелей, включая и служительницу.
Эта «загадка запертой комнаты» оказывается куда сложнее, нежели мне представлялось поначалу. Я-то надеялась, что мы обнаружим черный ход или окно, которые проглядели безалаберные жандармы. Или что здесь имеются укромные темные уголки, куда можно было завлечь, затащить жертву. Или что – в том маловероятном случае, если Мэй была причастна к собственному исчезновению (как, подозреваю, и одна известная мне особа), – существует некий иной способ ускользнуть из помещения. Увы, осмотр места происшествия убеждает меня в том, что ни одна из этих версий не выдерживает критики.
Ну как могла Мэй покинуть уборную, не привлекая внимания Селии, стоявшей непосредственно рядом с единственной дверью? И если Мэй пропала в тот день не по своей доброй воле, то зачем кому-то понадобилось прикладывать столько стараний, чтобы скрыться с самой, в общем-то, заурядной девушкой, представительницей британского среднего класса – медсестрой из инфекционной больницы Чизвика и Илинга, совершающей однодневную поездку во Францию?
– Puis-je vous offrir une serviette, madame? Позвольте предложить вам полотенце, мадам, – вопросительно вскинув бровь, произносит служительница, глядя на мое бесцельное топтание перед раковинами.
И сколько же, интересно, я здесь простояла, жужжа шестеренками в голове? Понятия не имею. Полагаю, стоит подыграть женщине – вымыть руки и взять предлагаемое полотенце, хотя мне это вовсе не нужно, раз уж я не воспользовалась туалетом. Марджери и Найо, как вижу, прилежно играют роль, вовсю намыливая руки. А где же Агата и Эмма?
– Oui, merci. Да, спасибо, – отзываюсь я, перекидываю полотенце через предплечье и беру кусок мыла.
Что ж, служительница наверняка повидала сценки и похлеще: подумаешь, англичанка бальзаковского возраста, задумчиво созерцающая раковину. А вдруг она дежурила здесь и 16 октября? Правда, в полицейском отчете подчеркивалось, что работница уборной ничего не видела.
Покончив с гигиеническими процедурами, я кладу ей в банку чаевые и небрежно, словно бы в порядке ничего не значащего обмена фразами, спрашиваю:
– Avez-vous travaillé longtemps à la gare? Вы давно работаете на вокзале?
– Non, madame, j’ai commencé ce poste le mois dernier seulement. Нет, мадам, всего лишь месяц.
Пожелав женщине хорошего дня, покидаю заведение. Марджери и Найо следуют за мной по пятам, а Эмма и Агата, как выясняется, уже стоят