* * *
Солнечным утром, вошедший в канцелярскую де Суда, застал Налли скрипящей бойко пером. Экстракты и мемориалы все были убраны в сторону.
– Рад ты был, Фрол, нынешней чести, да жаль торжеств ее не видал, – сказал де ля Суда и Налли услыхала рассказ, как Волынского поздравляли кабинет-министром.
– Государыня жалует Артемия Петровича министром, а кабинет-секретарь Яковлев – плахою. Поднес ему некую «форму присяги», о которой слышно прежде не было, в которой грозится смертною казнью за малое радение. Для него специально сочинил. Не иначе вице-канцлером к тому ободрен был. Артемий Петрович, попомни мое слово, Яковлеву сию продерзость не оставит, да и поджигателю его накладно выйдет. Пусть вникнут, кто есть теперь патрон наш – второй класс по табелю рангов, «его высокопревосходительство», никто выше, только канцлер и лица императорской фамилии. К кому ты все пишешь, Фрол?
– К матери, – отвечала Налли, не прерывая своего дела.
– Не хочу быть нескромным, но что до сих записей, они заставляют меня усомниться в твоей откровенности. Коли желаешь хранить сердце в тайне, не раскидывай своих черновиков.
Налли страшно смутилась и молча приняла из рук де Суды записку, которую машинально составила за изготовлением экстрактов и, отвлечённая другим делом, позабыла между бумаг.
«Votre honneur vous engageat a m’abandonner,Je n’ose plus vous prier de m’aimer.Je n’ose vous donner mille noms deTendresse que vous m’etes cher.Adieu, je ne puis quitter ce papier, ilTombera entre vos mains, je voudraisBien avoir le meme bonheur» [8].
– Иногда хочу поупражняться в такого рода сочинениях, как ты – стихосложении. И тоже иногда переписываю у других, более удачливых сочинителей, – заметила Налли, негодуя на свою неосторожность, дозволившую ей, поддавшись чувству, изливать его письмом, которому, разумеется, никогда не предназначено было попасть в руки кабинет-министра. Уловка её удалась, и де ля Суда, задетый последним её замечанием, тотчас переменил разговор, спросив «когда же он похищал чужие стихи»?
В эту минуту вошедший Родионов, приказал Налли принести мемориалы, относящиеся до рассуждений Шафирова, Головкина и Трубецкого о конных заводах и сделать из них экстракт об качествах местности необходимых для их устройства.
Воротившись в канцелярскую, Налли застала в ней Еропкина за разговором с де ля Судой и Родионовым. Слова их поразили её словно громом. Она опустилась перед своею конторкой и, взяв перо, сделала вид принявшейся за работу. Литеры прыгали у ней в глазах, рука дрожала, мемориал казался китайскою грамотой. Родионов меж тем продолжал:
– Хотя и не урождённая княжна, но хорошей дворянской фамилии, и думаю, не сделает бесчестия роду Волынских. Не посватается ли Артемий Петрович?
– По усердию к государыни племяннице, её двору близок и обо всём в нём бывающем от фрейлины сей уведомлён. Но только не путайтесь и меня не путайте, Иван Васильевич. Мне кажется, всякому должно отдавать ему принадлежащее – Артемий Петрович, овдовев скоро, новым браком обзавестись не намерен, дабы совершенно для государства безраздельным быть. В этом не имейте никакого сомнения, – возразил Еропкин.
– В ином браке безраздельным государству быть не только возможно, но и весьма ловко. Какого бобра Артемию Петровичу не подстрелить? – с улыбкою гордости за своего патрона, ответил де Суда, но, поймав предостерегающий взгляд Еропкина, умолк.
– Правду сказать, добра ему желая, обнадёжился, а упования не много. Было ласкались сватовством Салтыковых, родством преавантажным, всё напрасно. Артемий Петрович делу конец положил, к дяде отписав что ему «и в чужом доме неприятно людей видеть, коих поступки низкими почитает, так каково же таковых в собственном дому терпеть», и что «лучше желает с совестию умереть, чем оную потерять и со стыдом доживать».
– Со всей моей похвалою – фрейлина сия не такого характеру, чтобы в каждом кавалере ждать сватовства и вовсе не нетерпелива, как многие её и ваши, судари мои, соотечественницы, – сказал де ля Суда, – напротив того, небезрассудлива, может говорить и усердствовать о деле, и кабинет-министру быть конфиденткою.
– Такова и является и проект государственный вместе с девицами нашими слушивала, – подтвердил Еропкин.
– Что за великую честь почитает.
– Смолоду много путешествовала и составила изрядные записки.
– Она и по сейчас молода. Ужели в отроческих годах сочиняла?
– Должно так.
Налли непременно хотелось узнать имя фрейлины, но она понимала, что вопрос сей задавать было бы неучтивостью непростительной. При всей почтительности речей, собеседники избегали произнести её имя.
«Должно не имею