Хоть сердце вторило словам её, оно переполнено было воздыханиями. Впрочем, укоряя себя за них, Налли нашла сил удержаться от слез и даже проникнуть в содержание мемориала. Скоро перо её твёрдо и ровно стало ходить по бумаге, в то время как мысли продолжали доискиваться значения, каждого слышанного слова. «О каком бобре поминал ты, де Суда?».
Дни шли, но как ответа на сей вопрос не давали, так Налли и начала надеяться на праздность его. Мелькнуло короткое северное лето. Осень, с роскошеством золота и бронзы своих, наступила. Пришла пора парфорсных охот – любимого удовольствия государыни. Министр покидает иногда для него государственную деятельность вместе с домом. С тоскою глядит Налли на, окропленные дождем, оконные стекла, думает: «Круг Артемия Петровича составился ряд лиц, клиентов и друзей его. Он любит их, доверяет им свои мысли, планы, рассуждает о делах государственных и приватных. Не только персоны титулованные, архиерей, генералы и придворные чины, удостоены сей чести, среди них младшие офицеры, де ля Суда, даже Кубанец. Отчего со мною Артемий Петрович мало так говорит о делах? Должно, уверился в моей неспособности. Ах, зачем не иметь мне склонности к предметам политическим, какою обладают вице-канцлер, Эйхлер, Татищев, Новосильцев? Для чего не слыть первою красавицей Петербурга, как графиня Рагузинская, или самой близкой к государыне, как статс-фрейлина ее – Чернышева. К ним тоже бывает Артемий Петрович, считает их полезными для дела своего, может, и приятными».
Но вот думы ее оборачиваются радостью – ее приносит крик егеря, прыгающего с седла взмыленной лошади:
– Протопить палаты, назавтра господину министру воротиться со всем семейством.
Не одна Налли, друзья Артемия Петровича также скучали по нем.
Они собираются за игрою в биллиярд. Налли слышит стук шаров, когда дверь в канцелярскую отворяется, и камердинер министра объявляет:
– Его высокопревосходительство приказали платонова «Федра» принесть.
Через минуту Налли с книгою в руках стоит в одном из покоев, исполняющих роль биллиярдной.
– А вот мы его спросим, – восклицает Волынской, – иди сюда, голубчик. Мы тут дискурс имели на мое рассуждение «О дружбе человеческой». Все свои голоса подают, что есть сей предмет. Платоновы слова мне всего внятней. Читывал ты «Федра»?
Как помнит читатель, обязанности, налагаемые чином секретаря, превышали способности Налли и решительно не оставляли сил для изучения философов. Впрочем, приметя, сколь высоко ценит Артемий Петрович искусство живописи, и как хочет видеть дочерей своих в нем преуспевшими, Налли, надеясь выиграть тем в глазах его, осаждала Еропкина просьбами преподать ей несколько уроков. Петр Михайлович нашел в ней некоторую к рисованию склонность, и Налли немало потратила времени и сил, чтобы развить ее. Как горько сожалеет она теперь, что не догадалась вместо того читать Платона!
– Виноват, Артемий Петрович, не читывал.
– С Кущиным ли о философах толковать, – заметил Кубанец, – уж на что я делом своим от сего предмету далек, а и то все что ни есть в библиотеке вашего высокопревосходительства, напамять знаю. А он, Кущин, я побожиться готов, никакой книги, окромя романишков да стишков французских, своею охотою в рук не брал. Разве лгу? – прибавил он к Налли, с вызовом.
– Ежели вы моего суждения спрашиваете, – отвечала она, не удостоив Кубанца взглядом, – то оно вполне в христовых словах заключено. «Нет больше той любви, кто душу свою положит за други своя». Сими словами Спаситель наш определил свойство любви и дружбы, и что они суть одно.
– Суть одно? – рассмеялся князь Трубецкой.
Близко подошед к Налли, он, с добродушной насмешкою, ее оглядел.
– Мой милый философ, вам бы недурно, прежде чем составлять суждения о сих предметах, хоть малость преуспеть в одном из них. Тут неподалеку, за домом Головина, для театров, актерки во втором этаже стоят, да и девичья Артемия Петровича, коли он строг к вам не будет, сгодится для философского опыта.
Тут Трубецкой дотронулся до, связанных назад кудрей Налли, желая еще что-то прибавить, и явно имея в виду развеселить общество, но был перебит хозяином его:
– А вы, князь, нынче не во втором этаже, и не в девичьей, так извольте сей предмет оставить. Впрочем, ежели он вам по сердцу, неволить не стану – можете и свое рассуждение о том предложить. Хоть теперь же прикажу письменный прибор вам подать.
Трубецкой, удивленный резкостью министра, собирался возразить, но приметя, как сильно Волынской сжал кий, что держал в руках, как тяжел стал его взгляд, умолк.
– Я нужен еще вам, Артемий Петрович? – спросила Налли, кладя книгу на угол кабинета.