Этих слов довольно, чтобы зажечь сердце Волынского решимостью вырвать из рук любезной знамя великодушия.
«И тебе, мой ангел, не придется испытать огорчений, связанных с моим именем», – думает он, а вслух говорит:
– Откуда явилась эта гидра, чудовище, химера, которую вы зовёте сожалением, унижением и раскаянием? Позвольте, ангел мой, считать мне свою пропозицию успешной и назавтра же отправить нарочного к вашей матушке с письмом, которое готовым дожидается в кабинете, вашего одобрения. Ласкаюсь не встретить в искании руки вашей препятствий.
Письма, ожидающего готовым одобрения Налли, не писано. Но нужды нет – он готов составить его.
– Скажите по совести, Артемий Петрович, что сказали бы вы, узнав о помолвке её высочества цесаревны Елисаветы со своим учителем музыки?
Волынский вскинул брови.
– Как же вы остры, берегитесь! Вы привели сейчас, сами того не подозревая, аллегорию очень искусную. Отвечу вам за секрет – я не был бы удивлён.
– Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, но вы, ко нечно, хорошо понимаете о чём хочу сказать я, даже если мой пример неудачен. Моя матушка не должна получить вашего письма.
Как согласить слова эти с лицом, говорящий их? Что за чудный свет подернул его алым отблеском? Будто ураган пронесся и дунул в него со всей свирепостью. Глаза, как праздничный фиал, полны до краев влагою, пролитой тучей, принесшейся тою же бурею. Налли торопится потупить взоры, но Волынской одним взглядом уже осушил оба фиала разом, и нектар их туманит ему голову.
– Прошу вас не искушайте меня и не думайте смутить своим красноречием, – спешит воскликнуть Налли, умоляющим жестом останавливая готового заговорить патрона, – ибо с первого дня моей службы вам, я поклялась не причинить вам вреда, но всегда стараться о вашей чести. Она мне милее всего сущего под небом.
– Как вы суровы со мною, любезный клиент, и есть ли в вашем сердце хоть капля любви ко мне или вся она целиком досталась моей чести?
– Нет нужды сетовать на мою суровость и вопрошать о любви моей, которая давно вам не в тайну, ибо я ничего другого не желаю, как с вами никогда не разлучаться. Ни за какие блага я не откажусь быть вашей женою, хотя не скрою, действительно, не думала о том до самой сей минуты, ибо, видит Бог, сия честь паче достоинства моего. Но прошу вас, чтобы венчание было тайным и по виду оставалось все по-прежнему. К тому не мало знаем примеров и вслед за монархами Франции и Испании, вы не будете первым, кто отдаёт свою руку подобным образом.
Волынской с первых слов Налли взял её руку в свои и, позабыв все окружающие, предоставил всей буре разнообразных чувств одному за другим сменяться с молниеносной быстротой в чертах его. Налли в восторге обратила к нему лицо, впервые не страшась за то, что он прочтёт на нём всю силу её любви. В это мгновение слух их был поражён голосом княгини Кропоткиной.
– Сколь жестокосердны вы, Артемий Петрович, со своим клиентом! Зачем привели вы его в слёзы и не где-нибудь, но даже здесь на балу, где должно забывать все неурядицы! Бог мой, что же это, господин министр – и вы плачете?
– Вините в том не меня, но крепость табака, который здесь подают гостям. Один из них столь неловок был, что просыпал сей дар, – отвечал Волынской, указывая на крошки табаку, приставшие к его платью, – пойдем, любезный Фрол. Чтобы не заставлять наших дам чихать и убегать нас, поспешим очистить наши платья.
– И сердца – от насмешек, – прибавила Кропоткина.
– Сударыня, они чисты как алмазы, – возразил Волынской, кидая Налли взгляд, вполне выдерживающий такое сравнение.
Они покинули залу, шумящую уже музыкой и движением танцующих, и шли мимо, дремавших по стульям, пажей в полутёмных покоях, мимо снующих по лестницам лакеев, в белых с зелёным кафтанах, держащих в, затянутых шёлком, руках разную посуду. Они не помнили, как на плечи им накинули шубы, как отвечали они на недоумённые прощания случайным очевидцам их бегства. Они вышли из дома в ночь, блиставшую ярче полудня, в снег, танцующий необыкновенный балет свой, превосходящий в их глазах итальянский, в парадиз, не на сцене представляемый, но разве раз в столетие на землю опускающийся.
* * *
«Здравствуйте, государыня матушка.
Вашими молитвами братец совершает при патроне своём поездку в Московское его имение. Он пишет, что усадьба примыкает к реке Неглинной, а парк её спускается уступами к самой воде. Каменный дом перестроен около пяти лет назад Петром Михайловичем Еропкиным и украшен медными водосточными трубами с драконьими головами, резьбой герба и имени владельца, и белокаменными, резными же, карнизами. Это то, что сообщил мне Фрол.
О себе скажу вам, что приход нынешней зимы, со всегдашними её метаморфозами, очаровал душу совершенно и подарил меня нежною свирелью, сила которой божественна, пленяет ум и покрывает всё лицо земли вслед за белым пологом. Печальная пустыня преобразилась и понуждает меня, вторя свирели, петь красоты её с утра до позднего вечера.
Не взыскивайте от моего письма иных новостей, блаженство подавляет во мне все иные чувства, и я ничего не могу предложить вам, кроме сих сентенций. Может быть время даст мне привычку к хрустальным красотам декабря и более силы, чтобы оповестить вас о брате и преданной дочери вашей
Налли».
* * *
К празднику Святителя Николая Иван Родионов вернулся из ревизии с которой посетил заводы. Строгий чиновник не щадил провинившихся: штал-директор Лопухин за взятки с крестьян и прапорщик Мещеринов за продерзость к начальству были уволены с лишением офицерского ранга. Особого труда потребовали от Родионова, появившиеся при заводах, конские лазареты, для которых он должен был отобрать надёжный штат. Старый адъютант был сильно утомлён усердною службой своей и никак не мог предположить встретить вместо отдыха пренеприятнейшую сюрпризу. Фрол снова пребывал в кредите, да таком большом, что прежний можно было счесть за пустяк. Называть теперь его надлежало не иначе как «господин обер-адъютант» и будучи с ним в одной комнате, испрашивать позволения, чтобы сесть. Во время обеда кушанья подавали ему сразу после хозяина, никто не смел вмешиваться в его распоряжения. Несмотря на все эти милости, усердие к делам в значительной мере покинуло секретаря, прежде столь прилежного. Он заходил утром в канцелярскую со словами:
«Comment vont les affaires?» [9], просматривал одну-две