«Да едино сладко пылают сердцаВ служении чести и влечении любви».
– Теперь убеждаешься в прочности счастия? – спросил Волынской.
– Вы правы, как и всегда, – отвечала Налли.
В шесть часов подан был ужин, при начале которого цесаревна просила милостивых государей и государынь не чиниться и садиться в её присутствии. «Вежливость – учтивый обман», – заметил барон фон Трек к Волынскому и остался стоять. Последний, не вняв совету немца, завёл разговор с Лестоком, преспокойно поглощавшим одну перемену за другой и державшим себя точно в своей вотчине.
– Австрийцы собираются отправить к нам нового посланника? Не Претлака ли?
– Его, Артемий Петрович. Именно нашего любезнейшего Претлака, и в том немало герцог потрудился.
– Если бы его светлость был столько же предан Российской короне в Польше, сколько в Австрии, его герцогство было б уже вотчиной империи нашей. О, без сомнения, Польша имеет в нем верного своего вассала!
– Истинная учтивость – это одолжение, – отвечал Лесток.
– Одолжение?! – воскликнул горячо Волынской, – Любезный мой друг, одолжение кому? Ужели нам одалживаться у наших же клиентов?
– La liberte consiste moins a faire sa volonte, qu’a ne pas etre soumis a celle d’autrui [10], – проговорил Лесток на родном языке, показывая тем, что не намерен поддерживать разговор о герцоге.
– Свобода не в том состоит, чтоб исполнять свою волю, но более, чтоб не исполнять чужой, – шепнула Налли.
– Для иных и в том состоять может, чтоб мундштук был не слишком жесток, а для российской шляхты, почитаю сию вольность недостаточною, – резко отвечал Волынской и, отвернувшись от Лестока, заговорил с другим медикусом, пользовавшим государыню и его самого – Санхецом.
– Искал было, от любезного Армана, узнать, отчего это турки оспу прививают, а в иных государствах, то делать опасаются. Думал, как он хирург, так лучше иных о том рассудить может, но напрасно.
– Господин Лесток, в турках не быв ни однажды, как «лучше иных» о том рассудить может? Я же доподлинно вам ответить могу, Артемий Петрович – россказни, будто туркам оспа не страшна, сильно прикрашены. Что меньше народу в османском царстве от нее умирает – то правда, только то не от медицинских пособий происходит, а более оттого, что турки ко всякому гною привычны. Когда лекарь гноя, из пузырьков оспенных, довольно наберет…
И Санхец посвятил министра во все тонкости искусства турецких лекарей. Не много смогла Налли отведать стерляжей ухи, которою славился шереметьевский повар, и сдала лакею полную тарелку. Как ни старалась она не слушать Санхеца, принуждена была, вытащить и прижать к носу, пропитанный кельнской водою, платок. Волынской хмурился, поглядывая на нее, но не желав обидеть своего лекаря, выслушал рассказ его до конца.
Ужин сменился картами, лотереей и танцами. Налли, уже стяжавшая имя приятного танцора, едва успела оставить гоф-девицу цесаревны, как к ней подошёл Дитрихманн.
– Её высочество уже не удивлены встретить ваше имя в списке приглашённых, подаваемом вице-канцлеру, но скандализированы нарядом вашим, и хотя отдают ему заслугу, ибо цвет селадон вам личит, но спрашивать изволят во что встали вам алмазные подвески и перстни и сколько же жалования получает обер-адъютант господина кабинет-министра?
Налли, действительно, была в тот вечер хороша более обыкновенного. Кроме приятности причёски, разделявшей её волосы на несколько круто завитых и посыпанных серебряной пудрой прядей, заменявшей с успехом самый дорогой парик и помянутых Дитрихманном украшений, ей несказанно личили обретённые со времени замужества заметный румянец и выражение весёлой бодрости.
– Передайте её высочеству мою благодарность за милостивое внимание к столь скромному гостю, и признание в том, что мой наряд ничего мне не стоил, ибо я никогда не мог бы его иметь на моё жалование, которое составляет 80 рублей. Он – дар страсти.
– Я передам слова ваши её высочеству, и уверен, она не станет доискиваться от вас имени дарительницы, – отвечал Дитрихманн, бросив лукавый взгляд в сторону княгини Кропоткиной, стоявшей поблизости в ожидании опередить других дам, на случай если те вознамерятся ангажировать Налли в следующем танце.
– Лесток, Санхец, теперь Дитрихманн – это уж консилиум, – заметила она весело, когда тот отошел.
– Коли бы от такого консилиума хоть малая польза делу была, – отвечал Волынской с сердцем, – старайся как можно менее говорить с Дитрихманном.
– Простите, если любезность ваша заставила меня обмануться. Мне казалось, вы дарите его вниманием.
– Что делать, мой друг. Прежде к тому принуждён был, а теперь, когда его патрон необходим мне столько же, сколько костыль здоровой ноге, он становиться фигурой двусмысленною. Бирон последний год обрёл неисчисляемый кредит, но при труде столь же великом. Он ни на миг не отставляет государыню, а когда принуждён бывает делами отлучиться от неё, заменяет себя своей супругою, дабы ничто в это опасное время фортуне его повредить не возмогло. Любезнейший Андрей Францович, осведомляет его обо всём и всех, ибо патрону его никакой нет способности свой пост, как и часовому, покинуть, оттого отстал ото всего, что кругом его совершается, или имеет совершиться.
– Для того и надо ласкать Андрея Францовича или я, по обыкновению, не возьму в толк дела.
– Ты, душа моя, по обыкновению дело взяла в толк. Я тем и занят, что «ласкаю» Дитрихманна обедами и подарками, но только не беседами своими, какие могут быть вывернуты его патроном на все стороны. Столько стал подозрителен, что иногда не только прежнего дружелюбия не показывает, но и глазами не смотрит. Гневен на меня за Шемберха. Немец этот получил привилегию на рудные места с лесами и строениями – все протекцией герцога. В марте кабинету должно представить кондиции по рудокопным делам – сердись герцог или нет – изыщу обрушить кредит Шемберху. Разве русских компаний у нас не стало? Татищева призову разделить заводы и привилегии заводчикам установить. Сколько дела рудокопные мне вредят – не рад уже что ввязался. Остерманн в них меня заманил, а сам успешно их отвиливал. Хоть имеет вид приверженный герцогу, питает к нему потаенную вражду. А я стой меж них! И за другую креатуру Бирона – адмирала Головина терплю. Соймонов представил мне по ревизии Кронштадтского порта такие дерзости, что никак стерпеть невозможно – казенные деньги дают «на векселя» в долг. Подал проект отрешения Головина от управления коллегией, так Бирон, взяв его из рук у государыни, бросил, и Головина в прежнюю силу привел. А я выговор