– Что-то такой экзекуции не припомню, – сказал Волынской, уже приметно раздражаясь.
– Это ли ещё экзекуция, – воскликнул Кикин, – мичмана Мещерского – подлинно дурака и пьяницу – и то офицеры, которые его знают засвидетельствовать могут, ибо шутом к генералу Матюшкину пристал, не запамятовали?
– Подавай последнюю перемену, а остальные две исключи, – тихо проговорил Волынской, сделав знак лакею, стоящему за его стулом, – и вели обед тем кончать.
Кикин, приметя досаду хозяина, прибавил к нему с выражением душевной простоты:
– Не серчайте, Артемий Петрович, дам за столом нет, потому не грех злоключения наши помянуть – дурноты от того ни с кем не приключится.
– Не ведаю для какой причины, но верно не для удовольствия моего, вражьи толки со своей затейливостью ещё мешаете, Иван Васильевич. Граф Апраксин и Пётр Толстой всегда о том старались, чтоб кредит мой уронить, и вам то ведомо. Потому, когда у них только искал, находили губернаторство моё манифичным, а как скоро заметили, что у государя успел в милости, обычай иной стали со мною держать, и обо мне предлагать враки.
– Истинно, Артемий Петрович. А ещё и потому Пётр Толстой на вас злобу имел, что не выдали ему клиента верного, когда он головы моей искал. А всё оттого, что как мы плыли с ним на императорском боте «Ингерманланд» случилось быть рождению Кантемира – любимца царского, молдавского князя. И в тот день все были пьяны, а оный Толстой начал из-под меня стул брать. Я толкнул его в брюхо, он и сунулся в стену и парик с головы сронил. Поднял он его и говорит: «для чего ты эдак меня толкаешь, эдак генерал-лейтенанты не делают». И сочинил губернатору на меня доношение, а в нём много пунктов про какие-то брёвна, гвозди, топоры и ещё чёрт знает какое добро, кое я будто от строительства крепости Святого Креста не реке Сулак, себе в пользу скупал, и ещё про «лазаретные деньги», о каких даже не слыхал я, помянул. Но губернатор на сие доношение и очами не хотел глядеть, а офицера, что от графа был прислан, разбранил, за то, что тот перед ним явился не в парадном виде и без пудры, и велел графу передать, чтоб более таких подлых к нему не присылал. Граф за то осердился и к прежнему на меня доношению, новое ко вреду губернатора приложил, в котором к словам о подлом виде посыльного, добавил будто губернатор со всеми людьми с сердцем обычай держит, дьяка Барминцева, за какие-то дерзкие слова, палками отдуть велел, а на генерала Матюшкина так грозно смотрел, что тому от печали сделался припадок, который его чуть жизни не лишил. А кроме того..
– Что за охота то доношение поминать – мимо его. Скажите, Иван Васильевич, кто при вас теперь курьерами. Хочу упредить одного изрядного заводчика, чтоб свое желание объявить более не опасался, потому как стою за Вульфа против Мейера. Мои курьеры теперь все при деле. Скакать не слишком долго придется и сказать только, что «кабинет-министр ободряет для известных резонов». Для них же не хочу из ведомства курьера запрашивать.
– Двое при мне посыльных, берите любого, Артемий Петрович. А из за доношения того, что мы тогда на курьеров издержались, помните? Однако, наших курьеров, таки, опередили и отрядили из Москвы для следствия фендрика Преображенского полка. Никакого авантажа, впрочем, врагам нашим не вышло. Губернатор легко все пункты обвинения порушил, честь свою доказал и клиентов своих уберёг. За то облыжное обвинение на город кара явилась – разумею чуму, что половину народу унесла. Потому, всем ведомо, каков вы есть, Артемий Петрович, любезный и учтивый человек. Про вас, раз только видя, камер-юнкер Бехтольд, герцог голштинский, писал: «человека такого приятного, красивого и доброго за редкость встретить».
– Не довольно ли о сём суровом крае?
– Истинно, Артемий Петрович – край тот зверский, как сами вы в столицу отписывали: «…то что государю и государству противно, то здесь приятно и такие дела делаются, что и слышать страшно…». А чем тамошним служивым людям прикажете развлечься, ежели не только дам, но и баб почти нет никаких? А какие есть, то и плюнуть гадко – все пьяницы и во хмелю дерутся. Оттого народ и зверский в том краю.
– Фрол, поди распорядись к Бункорковскому. Пусть песнь о том, как воевода Хабар Симский побил хана Менгли-Гирея, представит не, как обещал в вечеру, а теперь же, – проговорил Волынской, и добавил к гостю, – отчего у вас, Иван Васильевич, токайское не в кредите?
– Я ж таки слыхал, правда или нет, лгать не стану, будто для губернатора кто-то привёз из татарского плена, купленную шведку. Помните, ту, что вы велели в нашу веру окрестить и выдали за кожевенных дел мастера? Уж не фендрик ли тот самый, что из Москвы прислан был, в кредит к вам попасть тщился?
Последние слова Налли услыхала вместе со стуком, падающего стула. Она выходила уже из залы и оборотилась назад. Странная картина предстала её глазам. Волынской с обнажённой шпагою стоял над остолбеневшим Кикиным, требуя сатисфакции за клеветнические враки на него возводимые.
– Да ты с ума своротил с латыни