Кикин встал, и с достоинством, необычайным для своей фигуры, двинулся вон из залы.
– Не дашь сатисфакции и лжей своих не признаешь – заколю безо всякой артикулы! – крикнул Волынской, делая знак лакеям, затворившим двери перед Кикиным и преградившим ему путь к отступлению, – ты клеветами своими, за Мещерского-шута, за холопа последнего себя соделал! Говори, кем к тому подучен?! С Куракиным – подлецом сошёлся?!
– Смотри как расходился – словно над своим крепостным рабом! Князя «подлецом» честишь! А не хуже моего знаешь кто ему патроном. Захочет – пыли от партийки твоей не оставит. Вот крикну сейчас «слово и дело», – увидим кому ответ держать, кто в доме своём, как злодей с кистенём, в лесу, разбойничает.
– Кричи, авось мыши в моём подвале тебя услышат. В последний раз спрашиваю, отказываешься от измышлений на меня?
Налли бросилась к своему патрону.
– Ваше высокопревосходительство, простите господина Кикина. Он хотел пошутить, но давно в столице не жив, совсем от плезирных бесед отстал, и сам признавался какое печальное жительство проводил. Кто же может к вам столь нелепые анекдоты применить? Разве совсем безумный. Единственной неумелой гостя весёлости приписать надо.
Волынской опомнившись, увидал, что зашёл далеко. Представилось ему какой удачей станут для Куракина два произошедшие сряду с ним анекдота. Как станет Тредьяковский забавлять герцога песенками о кабинет-министре, что выбрасывает пииту из апартаментов ее величества, гостя своего нагольною шпагой и подвалом стращает. Досадовал Артемий Петрович на всегдашнюю свою откровенность, с которой помянул о рудокопных делах, о противнике Шемберха и Мейера – Вульфе, о своем покровительстве русским заводчикам. Коли о том прознает Бирон, так жди беды похуже чем гадкие песенки. Он опустил шпагу и сказал с учтивостью:
– Если ты так принимаешь услышанное, любезный Фрол, очевидно таким ему и представляется должно. Не погневайтесь, Иван Васильевич, я, правда, отстал от солдатских анекдотов, и они показались мне не за пустяк. Но раз вы только желали меня рассмешить, грешно было бы за то на вас сердиться. Простимся по-доброму.
От простоты своей вел речи Кикин, или с подсказки Куракина, теперь рассудил за лучшее ничего не отвечать кроме: «Какие ссоры между нами? Спасибо за хлеб-соль и на добром слове». Лакеи с поклоном выпустили гостя на свободу, набив его возок коробами с разными поддорожниками с рыбой и с телятиной. Хозяин вместе с домочадцами проводил гостя до самых саней и только когда они скрылись из виду, вернулся в дом. Он не хотел садиться к неоконченному столу и молча прошел в кабинет. Налли последовала ему. Лакеи, по знаку хозяина, вышли вон.
– Если лживые языки когда-нибудь посмеют чернить вас, да покарает их Иисус! Говорят, «почести изменяют нравы», но что до вас, они не только бессильны, хоть на волос, отнять благородной откровенности и чести ваших, но будто побуждают их делаться всё ярче. Разве, взирая на солнце, ищут пятен его? Нет, но тепла, света и блеска, которыми оно дарит всех, и которыми любезно всем, кто носит живую душу, вместо камня.
– Налли, сердце моё, можно ли знать тебя и не любить? Можно ли любить тебя и не блаженствовать?
– Пока жива, ничто не возможет похитить любви моей. Но зачем говорить «пока жива», ещё более когда исчезнут преграды, созданные натурою. Где такая страна, куда бы я не последовала за вами? Я презираю любые узы. Найдётся ли хоть один, что не поклянётся в вашей чести? Упаси его Бог. Ничем не возможет он возместить ущерба славному вашему имени. Мне думается, придётся ему вспомнить в тот день Говорившего: «Мне – отмщение», сказать: «Увы, для чего оскорбил я верного клиента Его, прославленного многими во имя Его подвигами и деяниями? Увы, не спастись мне темниц преисподней».
– Что с тобою, мой ангел? – спросил Волынской, приметя как Налли вздрогнула при последних словах своих.
– Не знаю отчего последние дни мне тягостны, не понимаю почему сказала о темницах. Кругом я вижу горе. Даже ледяной дом стал мне ужасен.
– Это объяснить совсем не трудно – в нём насмерть замёрз несчастный жених шутовской свадьбы. Забудь холодное жилье карликов – мимо его!
Артемий Петрович выдвинул один из ящичков кабинета и вынул из него бумагу, изчерченную тушью.
– Взгляни, что сочинил Земцов. Нравится?
Передний план рисунка представлял павильон, на самом берегу реки стоящий. «Lа rencontre» было имя ему. Вход его охраняли лев с ланью. Доверчивость сделала их нечувствительными к закону натуры, нежная склонность – свела вместе. На заднем плане, рисунок дома выполнен был схематично.
– Самый дом пускай Фрол сочиняет, ибо он его хозяин. Но герб на фасаде резан будет тот же – с ланью.
– Ужели вы хотите…
– Милая Налли, нынче три года минуло, как я тебя увидал, и по сию пору, сколько радуюсь твоей привязанности, столько же удивляюсь ее превосходным свойствам.
– Ах, не удивляйтесь ей, но удивляйтесь лучше тому, что между людьми находятся такие, кто не питает ее. Чье сердце не потянется к вам? Я совсем не верю, будто на солнце есть пятна!
– Напрасно. Между Галилеем и Шейгером, точно, был спор о характере их, но не о самом существе.
– Оставляю тот спор на их совести! Но даже и имей, точно, солнце пятна, Господь и не взглянет на них!
– Почему ты знаешь, Налли? Господь станет судить все дела – добрые и злые, и сколь счастлив тот, кому позволено будет отмыться от последних, хотя бы и своею кровью.
Дверь скрипнула, и Налли отпрянула от своего супруга.
– Разве я приказывал тебе явиться? – крикнул Волынской.
– Простите, ваше высокопревосходительство, если я помешал, – проговорил Кубанец, косясь на Налли, – я бы не осмелился докладываться до вас, кабы не сама государыня приказать изволила вас к себе звать.
– По какому делу знаешь?
Лицо Кубанца расплылось в подобострастной улыбке.
– Господин вице-канцлер от болезни оправившись, думал было государыне о делах кабинета докладывать, а она отвечать изволила «о делах ни с кем кроме