«Ласкал к себе гвардию, распространял зловредные свои рассуждения, причислял себя к высочайшей фамилии, поносил вернейших слуг государыни – герцога и вице-канцлера, ободрял русские фамилии против них, через возмущение сделать себя государем хотел», – показывает Василий Кубанец.
– Готовься в дорогу, сестрица, – сказал как-то, вернувшись домой, Фрол, – дежурный нынче ротмистр мною в конфиденцию приведен, и хоть тем лишил меня всей оставшейся от заводов тысячи, готов в следующее своё дежурство, которому в три дня случиться снова должно, прогуляться до польской границы в приятном обществе арестанта своего.
– Как ты смог сего добиться? Как же ты осмелился? – спрашивала Налли, не веря ушам своим и плача от радости.
– Осмелишься, на тебя глядя, да слушая как ты снова кашляешь!
– Кашляю? Не замечала.
– Ты, сестрица, ничего кругом себя не замечаешь, с тех пор как патрон твой кредита лишился.
– Он также и твой патрон.
– И мой. Но дело в том, Налли, что хоть я тебя порадовал – уж очень хотелось – а теперь должен прибавить, что дело точно сладится, но только коли заплатим ещё 300 рублей.
– Но, Фрол, где же их взять?
– То-то и оно – где?
– Отчего же так много? – вскричала Налли, понимая ужас положения своего, с отчаяньем несчастного, видевшего мираж в пустыне и убедившегося в его призрачности.
– Лошади до границы – раз, бумаги к тому потребные – два, на случай, коли подлог обнаружат, так чтоб было чем отъехать – три, оружие – четыре. Для такого променаду денег не мало требуется. И то в расчёт прими, что никому кроме тебя по лесам с патроном твоим хорониться не в плезир, и вся сия затея мало к успеху надежды подаёт, а более к тому, что переловят нас.
– Пусть! – воскликнула Налли, – лучше погибнуть ему от пули, скача на лихом коне, как много раз мог он погибнуть в битве, чем принуждену быть стерпеть дерзость экзекутора. Ведь сам ты говаривал – одним лишением должности злодеи не успокоятся и станут ссылки домогаться, чтобы уж не губернатором, а колодником его соделать. Для него такой позор, хуже смерти. Ах, я счастлива буду умереть с ним рядом!
– Ты то счастлива, а вот подельники твои, сего удовольствия разделить не умеют. Оттого и 300 рублей.
– Но объясни же им, что сейчас таких денег собрать невозможно. Коли с их помощью Артемий Петрович смерти избегнет, то, может статься, при иных обстояниях снова в кредите будет, и тогда не 300, а 3000 червонцами их пожалует. Приведи им детей князя Меньшикова за пример.
– Два года, как служишь, в адъютанты пожалована, а всё как девица рассуждать изволишь, – отвечал, глядя с жалостью Фрол, и повторил, – 300 рублей – последнее слово, и с тем, чтоб в три дня готовы были.
– Зачем же ты мне стал о деле сем говорить, коли никакой нет надежды, – воскликнула Налли, – такой жестокости не знала за тобой прежде!
– Надежда есть, если добудем 200 рублей, а что до остальных, – отвечал Фрол, вынимая кошелёк, – вот они.
– Прости милый, прости любезный братец, где же ты их взял?
– О том не печалься, – отозвался Фрол, добывший деньги частию счастливою игрою в карты, частию – в долг, от таких же буянов, каков сам был, уверя их в намерении похитить одну из османских дев, прибывших в Петербург вместе со слонами и верблюдами, – давай лучше придумаем, где остальные искать. Ты больше моего среди персон дней провела, лучше моего можешь рассудить о том, с кем говорить можно.
– Ни с кем невозможно, – со слезами отвечала Налли, – раньше каждый за приятность счёл бы в долг дать, теперь все имени одного опального министра страшатся. Всяк вид принимает, будто и не знаком. Один граф Платон Иванович Мусин-Пушкин истинный друг был, и тот под арестом сидит за свою благородную верность.
– Не знаешь ли о склонности какой дамы?
Налли задумалась, припоминая малейшие детали слышанных разговоров, перетолковывая значение жестов, взглядов, могущих подсказать ей нужное имя. Все дамы, на её глаза, не без волнения засматривались на Артемия Петровича и не без трепета слышали его учтивые речи. Она не могла назвать при том никого, кому решилась бы довериться, перед кем не побоялась бы произнести имя опального кабинет-министра. Принцесса Анна Леопольдовна? Фрейлина её Варвара Дмитриева?
– Ничего не могу придумать, – произнесла она наконец, и внезапно всплеснула руками, – Фрол, я не знаю дамы расположенной к Артемию Петровичу, но знаю даму расположенную ко мне самой.
– Так скорее к ней. Смотри только, чтобы поменьше людей тебя видало, но теперь вечер, за темнотою не приметят.
– Фрол, научи меня, что говорить. Неловко прямо просить денег, так не водится, – говорила Налли, сияя одной мыслью быть ещё полезной Волынскому и облачаясь, при помощи брата, в мужское платье.
– Что ж делать, сестрица. Нам не до политеса. Впрочем, выбирать тебе. Если удивить нелюбезностью свою даму, тебе представляется менее желательным, чем…
– Молчи! – воскликнула Налли, – Молись во всё время, пока не ворочусь. Где де Форс?
– Пошёл денег искать.
– У кого?
– Наверное не знаю, а говорил, что малого двора цесаревны, Лестока то есть, тщиться будет достичь.
– Лесток? Отчего Лесток? Артемий Петрович не верил ему. Фрол, беги, останови де Форса.
– Он не такой болван, Налли. Он со своей нуждою придёт к счастливому сыну своего же отечества. Тоже и ты не вздумай княгине открыться.
– Лучше умру! – отвечала Налли и, поцеловав брата, вышла вон.
С бьющимся сердцем просила она доложить в дому княгини о Фроле Кущине. Кропоткина принимала. После обычных предисловий Налли объявила о том, что пришла просить изрядной милости, от