– Что такое, друг мой? – воскликнула, побледнев Кропоткина.
Налли не знала, как приняться за изложение своего дела. Она трепетала мысли, что в успехе её прошения заключена последняя Волынского надежда. Кропоткина, с нежностью глядя на неё, проговорила:
– Не терзайтесь так. Поверьте, я не прибавлю вам огорчения, его и так слишком много посетило вас в последние дни. Вы, может быть, ищете места?
Ласковость княгини, её добрые слова будто прорвали плотину в душе Налли, хлынувшие слезы, едва не задушили ее.
– Добрая, милая Катерина Алексеевна, – говорила она, схватив руку княгини и покрывая её поцелуями, – не откажите в просьбе моей, не придайте ей дурного значения, не сомневайтесь в моём к вам бесконечном уважении, не отнимайте вашего расположения, ибо только на него надеясь, я ещё жив. Умоляю вас, скажите, что исполните моё желание.
Кропоткина ничего не отвечала, взволнованная необыкновенным поведением своего гостя. Она глядела в глаза ему, и в них Налли читала «да, исполню». Однако, она всё не решалась произнести страшных слов и, дрожа с головы до ног, одним взглядом, умоляла княгиню о милосердии.
– Ваше желание, также и моё, – проговорила та чуть слышно.
– Как вы добры! – воскликнула Налли, вне себя от загоревшейся надежды, – позвольте же мне… не откажете… простите, княгиня… одним словом… дайте мне 200 червонцев.
Произнеся роковые слова, Налли отпрянула назад, ибо княгиня сделала такое движение, будто намеревалась дать ей пощечину, но удержалась.
– Вон, – только и произнесла она.
Но Налли обхватила руками её колени и повторяла, что не выйдет от неё, не получив просимое.
– Что вам стоит, – плакала она, едва отдавая себе отчёт в словах своих от обрушившегося на неё горя, – ужели вы позволите мне погибнуть?! Любезная Катерина Алексеевна, вы всегда были ко мне столь добры, так благосклонно принимали мою привязанность, так неужели она не стоит 200 червонцев?! Скажите же мне, что это не так, что ваши жесткие слова породил мой истерзанный рассудок, а не ваше доброе сердце!
– Сию минуту, – отвечала Кропоткина с гневом и, пытаясь освободить свои юбки от рук Налли, – выйдете вон и не смейте являться на глаза!
И чтобы скорее положить конец этой сцене, схватила шнурок звонка. Налли в бешенстве вскочила на ноги, лицо её, превратившееся в маску отчаянья, поразило Кропоткину не меньше, чем слова, которые она услыхала:
– Когда вы услышите о моей смерти, вы пожалеете о своей жестокости, сударыня! – крикнула Налли и выбежала вон.
Мысли о кредите Артемия Петровича у принцессы не выходили у ней из головы. Промучившись несколько времени и помолясь Богу, она решилась отважиться просить милости у Анна Леопольдовны, и прямо от Кропоткиной отправилась в её покои. Час был уже поздний, но Налли рассудила записаться у дежурного секретаря, с тем чтобы назавтра попасть к принцессе возможно ранее. В приёмной было светло – множество свечей в шандалах и весело пылавший огонь в голландской печи позволяли устроившейся в креслах даме выводить золотом узор на фарфоровой тарелочке, лежащей перед нею на столике. Забавная, толстая карлица стояла рядом и держала принадлежности сего искусства – кисти и открытую баночку, в которую дама поминутно опускала свой тонкий инструмент. Секретарь сидел за столом и читал бумаги свои. При виде посетителя, какого вероятно уже не ожидал за вечерней порою, он поморщился, но добросовестно раскрыл журнал и задал положенный вопрос.
– Фрол Кущин, обер-адьютант его высокопревосходительства генерал-аншефа Волынского, – отвечала Налли.
Последние слова её прозвучали вместе со звоном разбившегося об пол фарфора.
– Ах, госпожа Слабоумова, – вскрикнула дама, вскакивая с места и всплеснув руками над погибшею своей работою, – кажется напрасно отзывалась я о вас с похвалою, вы не придумали ничего лучше, как отплатить этим подвигом – поединком с моею тарелочкою, к которой, вижу по лукавым вашим ужимкам, ревновали меня во весь вечер.
– Как несчастлива моя служба и сама я, – отвечала карлица с обидою, показавшейся Налли непритворною, – что мне в пожалованном титле Дуры и баронессы фон Слабоумной, коли каждая тарелочка готова на меня клеветать. Она взбесилась и изрубила себя в куски, а я никого вреда ей не причинила.
– Как, сударыня?! Вы ещё отпираетесь?! Вы, полагаете, коли его светлость герцог Эрнест щёлкнул вас по носу и назвал немецкий ваш разговор пеликаньим выговором, так вы уже в такой силе, что можете манкировать моею милостью?
Карлица хотела возражать, но госпожа её отвернулась к секретарю и молила избавить от дерзкой любимицы и вывести её вон. При этом она метнула на карлицу выразительный взгляд, и та тотчас повалилась на пол, стала визжать и вырываться, так что без усилий секретаря нечего было и думать заставить её уйти или замолчать.
– Уходите, – шепнула дама Налли в продолжении этой сцены, – Ему уж не помочь, а вас арестуют. Не делайте принцессе компрометации. Её высочество сами в вечном страхе изгнания пребывают. Великий страх, великие несчастья!
– Только 200 рублей, – молила Налли, догадавшись, что перед ней конфидентка Волынского, фрейлина Варвара Дмитриева, – это цена его жизни.
– Вы ничего не знаете. Герцог сказал тому надлежит быть. Барон Магден слышал сам. Тот, кто приказал вам принести деньги, готовит западню.
– Votre altesse [11]? – воскликнула она к карлице, – вы достаточно уже нас поразили величием вашего гнева? Станете ли снова изливать его на мои тарелочки? Бросьте её, господин Нестенцов. А молодого человека примите завтра, теперь грешно заставлять господина секретаря заниматься делом его. Согласитесь, ночные часы ему принадлежат.
– Приходите поутру, Её высочество назавтра никого не принимает, потому нет резона торопиться, – прибавил секретарь.
Вернувшись домой, Налли застала Фрола препиравшимся с лакеем Кропоткиной.
– В собственные руки приказано, – говорил лакей.
– Держи, братец, рубль и давай, что принёс.
– Никак невозможно, – отвечал лакей и повернулся уходить. Фрол не пускал его.
– От княгини? – вскричала Налли.
Лакей с невозмутимым спокойствием протянул сверток. Налли заглянула внутрь и бросилась на шею брату. «Спасены», – шептала она.
– Чего стоишь? – обратился тот к лакею, – иди!
– Ответ на письмо доставить велено.
Тут только Налли заметила, что кроме денег, в свёртке спрятана записка.
«Любезный Фрол Александрович, не знаю, чем вызвано ваше горе, оно не может оставить безучастными тех, кто вас любит. Итак, осушите ваши слёзы и будьте веселы и довольны.
К.К»
– Будет ли ответ? – спрашивал лакей.
– Какой же