Но разве нельзя уже ждать милости? Государыня только желает дать сильнее ее восчувствовать – нам узнать о ней последней минутою. Любимец ее уже довольно насладился местию, все же, не Бирону, а императрице решать участь своего министра. Боже, урони ему милосердный взор. Ты единый – надежда нам».
Она измысливает еще способы послужить любезному Волынскому – без успеха. Жизнь тает в ней, рассудок мутится.
– Налли, сестрица-милая, – приветствовал её однажды брат, присаживаясь рядом, – послушай только, что я тебе скажу.
Налли не повернула головы. В лице её ничто не изменилось. Только глаза, будто наскучив смотреть перед собой, закрылись с усталостью. Очарованный сон овладел ею…
– Послушай, родная, какое нынче в тайной канцелярии происходило дознание.
Фрол указал Налли бумагу, которую держал в руке, и прочёл:
«…и объявил себя французом де Форсом, у бывшего министра служившим в доме учителем, и требовал ставки с Василием Кубанцем, коего слова о дерзостных и самозваных намерениях Волынского желал опровергнуть. А на ставке оба крепко стояли на своём слове, и приводили множество мест и лиц в правость свою, так что никак невозможно было их вопросами сбить или уличить во лжи. Тогда прибегнуть сочли к экзекуции, но и после оной никакой перемены делу не было, для чего обоих оставили в продолжении недели, и сличали, что показали другие конфиденты с тем, о чём де Форс доносил, из чего возможным заключить стало, что всё касаемое двух первых пунктов более из показаний Кубанца следует. Ибо из прочих конфидентов никто не мог слов своих одинаково в две экзекуции, как то требуемо кондициями сыска, повторить, но всякий раз после окончания оных, или слов своих отрекались, или не могли упомнить о чем показывали, или путались в указании свидетелей. Сего ради де Форс и Кубанец снова сыску были представлены и было им предложено покаяться в своих лжах и неправдах, но оба снова клятвенно на правости своей стояли, а де Форс, к прежним своим словам, ещё привёл несколько разговоров Кубанца с Волынским и его обер-адъютантом от слова до слова верно, и тем Кубанца привёл в великое раздражение, ибо Кубанец сего обер-адъютанта называл «самым злокозненным и всегда готовым на пагубу преданных ее величеству слуг, которых оговаривал перед бывшим кабинет-министром и губил безо всякой жалости», но как обер-адъютанта сыску представить возможности не было и как снова оба не хотели признать за собой неправды, то опять и подверглись экзекуции, во время которой Кубанец стал просить оную прекратить и не быть к нему суровым за облыжные на бывшего министра слова, с чем и был с дыбы сброшен. Де Форс же экзекуцию перенёс и более часу в оной находясь, ничего кроме прежних своих слов не произнёс. По сему себя обелил, навет на Кубанца вполне довел и был дальнейшего сыску избавлен. Виновник же всего дознания, бывший министр Волынской, о первых двух пунктах, твёрдость явил, заявив что «помысла государем себя сделать подлинно никогда не имел» даже и после второй…».
Фрол осёкся, но воскресшая Налли, давно севшая в постели и ловящая каждое слово его, выхватила бумагу и одним взглядом докончила чтение её.
«…экзекуции. Конфидентов же своих, продерзостные его намерения обличавших, стремился от дознания отвести, объявив, что все они «из одного страха гнева его, вид покорный являли, суждений же истинно не мало не разделяли с ним». И в том, сказал, умереть готов.
За сим представляю следствие кончить.
Вынесенная следственной комиссией сентенция: бывший кабинет-министр Волынской изобличен по всем предъявленным ему пунктам, виновен в запирательстве вины своей, неоднократной перемене слов о причислении своей фамилии к императорскому дому, покрывании своих конфидентов.
Изображение о государственных тяжких преступлениях и злодейских воровских замыслах Артемия Волынского и конфидентов его графа Мусина-Пушкина, Федора Саймонова, Андрея Хрущова, Петра Еропкина, Ивана Эйхлера, Ивана Суды подано в канцелярию ее императорского величества
Жду рассмотрения представленной сентенции судом и ее императорского величества резолюции.
Начальник Тайной канцелярии
Генерал-майор Ушаков
Следователь Неплюев
Июля 17-го 1740»
– 40 рублей за копию секретарю Неплюева платил, – сказал Фрол.
– Какое нынче число? – вскричала Налли.
– Двадцать третье, сестрица. Без малого неделя минула, и уж верно резолюция готова. Государыня до Артемия Петровича милость хранит. В одном только препятствие к надежде имеем, да оно всего прочего стоит.
– Герцог! – воскликнула Налли.
– Он на своём поставить твёрд пребывает. Не Кубанец, так другой кто способен к надобности его окажется. Бирон теперь горлом болен, кабы он от дел приотстал, и государыня без него суд утвердила – так надежды не мало.
– Он неумолим, – проговорила Налли, и слёзы наконец поползли из глаз её.
– Мне всё равно без тебя жизнь не в радость станет, а тебе Артемия Петровича не пережить, – отвечал Фрол, отходя к столу и заряжая пистолет свой, – пойду, попытаю удачи в охоте на герцога.
– Фрол, не смей о том мыслить. Не смей впутывать злодейство в судьбу Артемия Петровича. От того не станет она счастливее. И себя пожалей, братец. Чую сердцем, есть иной способ. В то время как ты читал, мне чудилось, нет так и было оно, небеса отворились и между мной и Тем, Кто царствует над ними не было никаких преград. Довлеют Ему мои слёзы. Не спеши, братец, пока я не ворочусь. Ежели Он надеждой напрасной оживил меня – делай, как знаешь. Но нет, я имею залогом Его слово, оно до сих пор звучит в душе моей.
Налли хотела идти, но