– Одну никуда не пущу тебя, – решительно отвечал Фрол, – поешь сейчас при мне, чтоб я видел, что ты сыта, и пойдём вместе. К кому велишь?
– К Дитрихманну. Червонцы, что остались, все с собою собери.
Дом Дитрихманна стоял поблизости и скоро они уже ожидали увидеть хозяина его. Андрей Францович распорядился принять незнакомую посетительницу, поднялся навстречу Налли и, задержавшись на мгновение, раскланялся.
– Сударь, вы узнали меня, – сказала она, низко приседая перед медикусом обер-камергера, – смею ли надеяться, тайна моя не повредила в глазах ваших, чтоб отважиться просить о милости.
– Ваша тайна, сударыня, для меня не существовала с той поры, как я сим февралём ставил вам пиявки, хоть и был удержан бывшим кабинет-министром от того, чтобы лёгкие слушать.
– Андрей Францович, я принимаю слова ваши за благоприятное знамение, ибо именно о нём пришла говорить – о несчастном моём патроне.
– Напрасно, и даже удивлён намерению вашему. Забудьте – вот мой совет. Прощайте.
– Простите, любезнейший Андрей Францович. Я пришла не с тем, чтоб вам докучать пустыми слезами, но принесла две вещи, которые прошу не отвергнуть вашего внимания. Первая из них – долг господина министра, который он непременно желал отдать в срок, но ласкается, что вы не осердитесь получа его теперь, – с этими словами Налли передала Дитрихманну оставшиеся 200 рублей.
– Стоит ли о том толковать, – отвечал он, – как всякий, в поступках учтивый человек, я на резонабельное склонен, к должнику, в несчастье очутившемуся.
– Второй предмет – сия бумага.
Дитрихманн взял из рук Налли копию протокола Неплюева и прочитав её со вниманием, сел, указав Налли кресла.
– То, о чём я стану говорить, должно остаться лишь между нами двумя, – начал он, строго взглянув на Налли, – ибо я рискую много больше, чем вы предполагать можете. За долг свой имею сообщить, что суд над бывшим кабинет-министром имел произойти и экзекуция колесованием стала его решением. Однако, – поспешил прибавить Дитрихманн, наклонением головы, выражая дань самообладанию Налли, – решение суда должна подтвердить резолюция государыни. Ей, конечно, не доведено о ставках с де Форсом, ибо экстракт протоколов подавал герцог. Редкая удача, замечу, заключена в существовании копии. Бумага весьма ценная. Если подать её должным образом и не допустить герцога к делам до исполнения утверждённой резолюции, министр, возможно, спасён будет.
– Андрей Францович! – воскликнула Налли, – помогите, научите меня.
– Сударыня, я помогу вам, с тем только, что и вы должны будете для меня потрудиться, ибо сам не менее вашего нуждаюсь.
Налли не отвечала, но смотрела в глаза Дитрихманну с выражением, показывающим что она ждёт объявления его воли.
– Я устрою сегодня вам перед государыней говорить, но говорить вы будете следующее. Вы скажете, что сердечная дружба к Анне Артемьевне вас понудила презрев робость, перед её величеством явиться. Что привязанность ваша такова, какая только может быть между благонравными и чистыми девами и которою надеетесь смягчить её сердце. Прибавьте о слабости здоровья и невинности подруги вашей и умоляйте государыню избавить Анну Артемьевну иноческого чина и сибирской ссылки. Невозможного, однако, просить не дерзайте, и велением Анне Артемьевне деревень своих не покидать, довольны будьте. О том, сударыня, ото всей души своей прошу, ибо сам ничего для Анны Артемьевны сделать не могу и едва пагубного замешания в дело Волынского избежал.
– Сударь, я обещаю все силы приложить к успеху желания вашего, которое ото всего сердца разделяю, но прежде стану просить о том, кто более детей своих пострадать может.
Дитрихманн нахмурился и покачал головой.
– То, что я объявил вам, сударыня – непременное моё условие, иначе ничему быть невозможно.
– Андрей Францович! – вскричала Налли со слезами, – если б Артемию Петровичу грозило только то несчастье, что уготовано Анне Артемьевне, я бы от счастия себя не помнила. Сжальтесь, позвольте прежде о нём умолять.
Лицо Дитрихманна было непреклонным.
– Сударь, ведь вам известно, что есть сердечная привязанность!
– Нет, – решительно отвечал Дитрихманн.
– Андрей Францович!
– Обещайтесь всё исполнить по моему слову или уходите, а вернувшийся долг бывшего министра считайте причиною моего молчания о сем разговоре. Прощайте.
– Приказывайте, я подчиняюсь, – отвечала Налли.
Дитрихманн велел ей целовать крест на том, что она исполнит все таким образом, как он велел, и явиться ко двору в седьмом часу по полудню.
– А чтоб герцог не помешал, то моя забота, – прибавил он.
Придя домой, не смея ещё верить надежде, уже не раз её обманывающей, Налли застала вернувшегося де Форса, со стыдом только при виде его, вспоминая об услуге им оказанной, или лучше сказать, подвиге им совершённом.
– Счастливы мы, ибо ты снова с нами, милый де Форс, мой светлый ангел, украсивший чело свое тернием. Чем воздать тебе? Владей я всеми сокровищами и царствами мира, мне нечего было бы предложить тебе, без стыда о ничтожестве такой награды. Видит Бог, сколь я хотела похитить венец твой, – говорила Налли не без зависти, сознавая цену подвига, предпринятого для Артемия Петровича, – только мысль о том, что, обнаружив обман в одном, сыск станет подозревать его во всём, до меня касающимся, предупредила моё намерение, предупредила слова мои: «Ваше превосходительство, господин Ушаков, – слушайте, господин Неплюев – пишите: находясь в учтивом сём собрании и посреди плезирных бесед, с великой печалью признаю, что имею одну только жизнь, ибо имей я их тысячи, всё стремилась бы окончить таким точно способом, а именно – для утверждения чести и добродетели господина кабинет-министра Волынского, в чём и нахожу сей жизни приятность. Потому нет ни для кого возможности увидать во мне хоть тень тревоги или уныния – они без труда истребляются упоением любви нелицемерной».
– Конечно, сударыня, так вы и говорили бы.
– Увы, только в мыслях. Ты один по праву можешь именоваться самым верным изо всех любящих Волынского.
При сем имени будто тень прошла по лицу де Форса.
– Разумеется, сударыня, – отвечал он с горькой усмешкой, – во всём мире мне не сыскать иного предмету для любви, кроме господина кабинет-министра.
Налли взглянула на него с удивлением.
– Не понимаю тебя.
– Сам не знаю, что именно желал сказать, – отвечал де Форс, – вероятно столь ещё потрясён удовольствиями визита к господину Ушакову, что болтаю вздор.
Но Налли вдруг упала на стул и разрыдалась.
– Клянусь, сударыня, в моих опрометчивых словах ничего не заключалось, ровно никакого смысла, –