– Наконец нагнал вас, ваше высокопревосходительство, – крикнул он издали, – на станции никого. Еле добился у какого-то мальчишки толку, но не много. «Волынские все в церкви под охраною». Хотел было упредить над вами новое злодейство, да Бог упредил.
Он подошёл к Волынскому, недоумевая отчего тот не смотрит на него, и ища среди окружающего его семейства, ту, для которой спешил. Боже Милосердный, он нашёл её! Кто сыщет слов для сей минуты? Она перевернула ему душу, помрачила рассудок.
– Бездельник! – кричит он Волынскому, – Не мог её сберечь! Не ей тут лежать – тебе! В отцы ей годился. Так для чего же ты жив вместо неё? Отчего не кончился на экзекуции, зачем снова пожалован вместо плахи министром? Но, ужо тебе, похититель!
Он хочет достать пистолет, но солдаты хватают его, и он стоит, задыхаясь от ненависти, изливая её только взглядом в лицо, не удостоившее его движением хотя одной черты. Тёмные глаза Волынского также неподвижны. Зато другие, схожие с ними, вспыхивают гневом. Анна Артемьевна подступает к де Форсу, впрочем, не слишком близко, будто удерживается ступить по разбухшей грязью дороге.
– К кому говоришь? – грозно вопрошает она и, оборотившись к начальнику охраны добавляет, – что стоите, бейте его!
Марья Артемьевна заливается слезами. Священник крестится и поспешно уходит.
– Не при могиле, не в ограде храма, безумцы! – говорит Анна Артемьевна к готовым повиноваться солдатам.
– Отведите подалее, – командует офицер, – десяти ударов за предерзость довольно будет.
Он вопросительно смотрит на Волынского.
– Оставьте его, – отвечает тот, и обращается к де Форсу.
– Я был вам должен, сударь. Считайте, что сочлись. Хотите в гвардию протекции или сотню, другую – извольте, но с тем, чтоб более вас не видать.
– Непотребный, каналья, смердич, чудовище! Никогда со мною не сочтёшься, никуда не скроешься, разве в гроб! Шленда! Плюю на твои протекции и сотни! – отвечает де Форс.
Выпущенный по знаку Волынского, своею стражею, он кидается на могилу Налли и падает, обливая её слезами. Это движение сердечного горя, выводит наконец вдовца из себя, и он приказывает оттащить де Форса от креста.
– И чтоб духу его басурманского тут не было! Чьей командой сюда явился? Почему не в полку? К какому приписан? Кем отпуск приказан? Что за беспорядки?! – сыплет он к перепуганному офицеру, но внезапно силы изменяют ему, и он рыдает. Дети плачут ему вслед.
Солдат, уводя несчастного де Форса, шепчет ему:
– Сорок дней минет и уедет к должности. Тогда тебе раздолье – залей слезами хоть весь погост. А теперь, вишь, нельзя, потому она ему венчана жена. До кого не приведись – тоскливо.
* * *
Теперь Волынской в Петербурге, обласкан двором, снова кабинет-министром выступает на генеральных собраниях. Однако проект его о поправлении государственных дел употребил юный камер-юнкер Шувалов, любимец государыни, брат нынешнего начальника Тайной канцелярии. При помощи его проект вынут из дознания по делу Волынского и лёг на стол будущему законодателю.
Уцелевшие конфиденты убеждают Артемия Петровича вступиться за своё детище. Ответ его поражает их словно громом и кладёт конец честолюбивым мечтам.
– Государи мои почтенные, все ваши речи нахожу дельными и заслуживающими всяческой похвалы, но сам к таким делам стал не годен. Ежели господин Шувалов найдёт, что к изъятию и дополнению рассуждения моего, оставляю то его разумению. А ежели и без оных изменений под своим именем труд мой в законодательность обратит к пользе отечества, то последней для меня много довольно ко всяческой радости. А в креатуры вступаться труд мне стал тяжёл и несносен; впрочем, никоим словом его не хочу унизить, а только, судари мои, я для оного отжил уже.
Скоро все убеждаются, что Волынской отжил не только для составления креатур, но и для жизни партикулярной. Кажется, «несносно» ему не только столкновения между сильных персон, но всё кругом. Вид его печален. Одним делом ещё принуждён быть занят – пристроить детей. Старшая дочь выдана государыней за кузена своего, графа Гендрикова, младшая не просватана. Государыня объявляет Волынскому о новой милости, – желании и его повенчать со своею статс-фрейлиной. Он пытается отговориться старостью.
– Пятьдесят второй год уже и старость? Не хитрите, Артемий Петрович. Вам уж грешно – никто вам более сорока лет не насчитает, а красавцем и в стариках останетесь. И более меня к похвалам не вынуждайте – и этих довольно, – возражает с улыбкою государыня.
– Мои жёны имеют несчастье скоро умирать, – говорит Волынской, – Первой моей женитьбе восемь лет длиться выпало, второй – двух годов не было. От третьей прошу всемилостивейше меня избавить.
Государыня хвалит невесту, досадует, что сватовство её хотят порушить, немилостиво прощается с неблагодарным женихом. Тот выходит от неё совершенно уничтоженным. «Как слеп был я, полагая судьбу свою горькою, – думал он, отпустив карету со свитой, чтоб немного пройтись и успокоиться, – теперь только вижу, безумный, сколь ещё много имел утешения. Ещё постылой жены не достает мне для злой сей юдоли, чтоб брести по ней, свирепой».
Он останавливается напротив крепости, на том самом месте, на котором Налли когда-то молилась о любезном ей узнике, и память о ней вдруг охватывает его с такою силой, что он задыхается, не в силах двинуться дальше.
«Лучше тогда сгинуть, – думает он, глядя на каменные стены, – лучше умереть теперь». Но он всё ещё жив и возвращается в дом. Где изыскать способа оставить семейство в милости двора и не обрекать себя ненавистной женитьбе? Волынской садится писать к своей невесте. Объявляет ей волю государыни, своё расположение, приоткрывает сокровенное сердечное несчастье, молит сжалиться над ним и великодушно поддержать в стремлении избегнуть брака. «…не страшился бы навлечь на себя немилостей её величества, одинокое древо среди пустыни, грезящее о молнии брошенной с небес и кладущий конец мукам зноя и жестокости почвы тисками давящей корни, если б не имел в ветвях своих укрывшихся пташек, не обретающих иного пристанища бедным головам своим. Взываю к неимущей сих сирых, но, конечно, по доброму своему сердцу, не могущей без сожаления наблюдать гибели их. Заключаю свои моления, желанием вам с иным предметом того блаженства, которое обрёл было в сем мире, и хочу, чтоб оно не было прервано столь безжалостно и