– Ваше высочество счастливы иметь советником столь изрядный ум, столь высокое сердце, какими наделён господин Шувалов. Счастливы и народы, государь которых почитает себе в упрёк, коли они огорчены им бывают. Всегда государь имеет тысячи кротчайших способов к повиновению неогорчительну людей своих привести. Всего более российское дворянство к нелицемерному служению располагает честь, ему отдаваемая, какую меньшой брат от старшего, или сын от отца имеет принять. Государю целомудрену противно бывает, словно тирану жестокосердному, с лукавым рабом, держать обычай с родовитыми сынами отечества своего. От такого великого зла проистекают ещё более великие бедствия, как-то случилось безумием – ибо лютость сердца всегда есть помрачение – царя Ивана четвёртого. Но ваше высочество, знают повесть сих горьких дней, без моих долгих слов о том.
– Артемий Петрович, вы почти в точности повторили некоторые мысли господина Шувалова, вплоть до примера тиранства царя Ивана. Радостно видеть единство в умах занятых государственной пользою. Давно ли вы держитесь сих мыслей?
– Давно, ваше высочество.
– Ведь вы опытны и немолоды, господин министр, и оттого, конечно, отдаёте первую честь господину Шувалову, который в молодых ещё годах пришёл к тем же суждениям, о которых сейчас с похвалою отзывались?
– Как и всякий другой, ваше высочество – все без изъятия не могут чести не отдать усердию господина Шувалова.
Принцесса желает осмотреть горы для катания – стоит неделя масленицы, неделя «русского карнавала» – её словами. Артемий Петрович провожает её до крытой линейки, поставленной на полозья, подсаживает. Взгляд его вдруг упирается в розовый муар с серебром, которым отделано панье её платья – точно такой был куплен им для Налли в Иркутске. Неожиданное это открытие так поражает его, что он приметно вздрагивает и меняется в лице.
Принцесса требует объявить сему причину. Глаза всего общества устремляются к нему. Где весёлая любезность, где всегдашнее остроумие Волынского? Все усилия сведены к тому, чтоб удержать слёзы. Но надо-таки что-то отвечать – принцесса спрашивает «чем вы потрясены».
– Изрядная красота ваша… – говорит Волынской и запинается, не умея докончить.
«Вот она – суспиция, – думается ему, – вот и конец доброму замужеству меньшой дочери».
– …притягательна всем, словно железу магнит.
Фрейлины тихонько фыркают сей старомодной любезности, в устах министра, впрочем, сохраняющей свою привлекательность. Репнин смотрит с нескрываемым возмущением.
Принцесса с улыбкою возражает, что напротив, магнит удерживает железо. Волынской успевает приготовить цветистый ответ, но не в силах его выговорить от стоящих в горле слёз, и ограничивается жестом, показывающим, что упомянутые законы натуры оставлены совершенно во власть её высочества. Наконец принцесса уезжает. Волынской, сопровождаемый выразительными взглядами, покидает дворец и едет к себе в дом. Вечером другого дня, государыня смеётся, слушая о произошедшем анекдоте.
– Отчего вы смеётесь, ваше величество? По неумению моему по-русски не могу понять всей весёлости сих слов? – спрашивает принцесса.
– Я не словам самым смеюсь, а тому, что их от господина министра мне слыхать приходилось тому уж пятнадцать лет.
Между тем, виновник их разговора лежит на любезном канапе.
В руках его письмо, присланное со святой Афонской горы, из обители Ватопедской, которой он приходится ктитором. Игумен сообщает: его желание исполнено. Подвижник, имя которого почитается на святой горе, молит о блаженном покое рабы Божией Наталии, шлёт из своей кафисмы к нему:
«Возлюбленный брат мой Артемий, первое с чем столкнулся первозданный человек после изгнания из Рая, был плач и скорбь, и все мы, как потомки Адама, унаследовали плач. Его не избег и Иисус. Я не думаю, чтобы родился такой человек на свет, который не вкусил бы его. Но сей яд возможем обратить в лекарство и нас назовут «блаженными». Все, конечно, кто живут на земле скорбят и плачут, но ублажаются лишь имеющие веру и покаяние. Они достигают похвалы Создавшего их. Терпи, помни Сказавшего «хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною», из слов сих разумей закон любви. Исчезнет пространство, место, образ, останется лишь действие Божественных свойств…»
Ему докладывают о посетителе.
– Де Форс?! – изумляется Волынской и садится, припоминая последнее свидание с французом, его проклятия, злодейское намерение. Не даст ли Бог теперь успешного сему свершения? Волынской возбуждён сей мыслью, как узник, получивший вдруг надежду на внезапное освобождение из мрачной темницы, в которой думал влачить свои муки годами.
– Проси.
Он целует распятие, крестится «милостив будь ко мне, яко разбойнику и мытарю», устремляет глаза на вход в покой. Входит де Форс. При виде лица его на Волынского обрушивается поток образов прошедшего. Он принуждён скрыть своё горе, роется долго в бумагах английского кабинета, отворяет то один, то другой ящик, находит сил проговорить:
– По какому делу, сударь?
Де Форс докладывает, что, помня о милостях его превосходительства, ласкается надеждой его поддержки в новых обстоятельствах. Он намерен вступить в брак с единоплеменной ему девицей и вернуться во Францию, но средств к тому, чтоб устроить покойно желанное семейство не достаёт. Он не сомневается у кого искать их.
– …ибо ваше высокопревосходительство, более кого-либо иного знает сколько жестоко было ко мне его отечество во всех кондициях судьбы моей, и некоторым образом причастен к сей несправедливости.
– Вы правы, сударь, – отвечает Волынской. Он изумлён вестью о предстоящей свадьбе де Форса – столько несообразною представляется ему сама мысль покинуть привязанность к Налли. «Верно, тоже чем-то принуждён», – думается ему.
– Сколько же вы просите? – спрашивает он, берясь за перо.
– Четыре тысячи.
Волынской откладывает перо и смотрит с укоризною.
– Вы полагаете, сударь, глядя на дом мой, что я первый богач столицы? Слава его – милости государыни. Такой большой суммою я не располагаю. Ежели прикажу выдать вам её из подчинённого мне ведомства, то возместить в должный срок не смогу и за то призван к ответу буду, что за великое полагаю бесчестье.
– Ежели б вы не имели во мне крепкого свидетеля, где бы теперь семейство ваше было? – возражает де Форс. Что-то в лице кабинет-министра сообщает ему мысль, что аргумент о собственном счастливом избавлении Волынского от казни покажется тому слабым.
– Вы желаете сказать, сударь, что дети мои, имев несчастье уцелеть вашею заслугою, теперь должны за то подвергнуться позору? Что всякий станет говорить о них «вот наследие похищающего казну отечества»?
Де Форс видит, что разговор