Латынина попыталась сделать то, чего не смогли (или не захотели) сделать ее коллеги. А именно — вчитаться в означенную статью Куняева, дабы понять сокровенный, глубинный ее смысл. Признавая, что тот оттенок, на который намекала Т. Иванова, в статье Куняева действительно присутствует, допустив даже, что для самого Куняева он был мощным стимулом (хотя и отметив, что такие гадания некорректны), она справедливо утверждает, что главное в статье Купаева все-таки другое. А именно — «попытка разобраться в идеологии, питавшей отряд «высокоодаренных» (как замечает Кунясв) поэтов, вскормленных на идеях III Интернационала и эти идеи в своем творчестве воплощающих.
Эта самые «идеи III Интернационала», как выяснилось, тонкой, изысканной Алле Латыниной столь же антипатичны, как и грубоватому, прямодушному Станиславу Куняеву.
Она приводит любопытное суждение американского ученого Карла Сагана, заявившего, что в глазах среднего американца образ нашей страны прочно связан с претензиями на мировое господство. «Образ этот, — говорит Латынина, — строится на фактах истории».
Какие же факты истории имеются в виду? Может быть, речь идет о захватнической политике русского царизма? О временах Священного союза? О многократных разделах Польши?
Нет, совсем нет.
В нашей истории одним из моментов, вызывающих наибольшее недоверие американцев, Карл Саган считает концепцию неизбежности мировой революции… Проявлением последнего американскому профессору представляется и наш герб.
Таково мнение американского профессора. Но Алла Латынина, на это мнение ссылающаяся, быть может, думает иначе?
Нет, она думает точно так же:
И пусть академик Арбатов с иронией возразит, что советский герб на монетах «имеет такое же отношение к притязаниям на земной шар, как полумесяц на турецком флаге к притязаниям Турции на Луну», — само возникновение символа связано с концепцией неизбежности мировой революции.
Возможно, кому-то и сейчас близки идеи мирового пожара, «земшарной республики Советов», возможно, кому-то импонирует романтическая надежда Павла Когана:
Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
Но надо отдавать себе отчет и в том, что в глазах не одного только профессора Сагана подобные призывы служат вещественным доказательством широты наших идеологических притязаний, превращающихся в территориальные, и что с помощью этих строчек такие, как профессор Саган, легко объясняют своему народу, к примеру, наше присутствие в Афганистане и внушают необходимость ответить на «земшарные» притязания «земшарной» же системой противостояния им.
«Земшарная республика Советов» — миф, оплаченный кровью, включая и кровь, пролитую в Афганистане.
«Что-то похожее мы где-то уже слышали, — подумал я, прочитав эти поразительные строки. — Но где?.. А-а, нуда! Конечно! В статьях московских художников, доказывавших, что Маяковский повинен в крови, пролитой Сталиным и «сталинским наркомом» Ежовым.
Теперь — новое дело! Оказывается, на Павле Когане, Борисе Слуцком, Александре Межирове, Михаиле Кульчицком и других «поэтах-ифлийцах» кровь наших мальчиков, павших в Афганистане.
До такого даже сам Куняев не додумался!
Логика у Латыниной совершенно та же, что у художников, атаковавших Маяковского.
Хотел Маяковский, чтобы о работе стихов на Политбюро делал доклады Сталин? Хотел! Каких же еще вам надобно доказательств?
Мечтали Павел Коган и Михаил Кульчицкий о мировой революции? Мечтали. Клялись в верности идеям интернационализма? Клялись. А солдат наших, погибших в Афганистане, называют у нас воинами-интернационалистами? Называют. Что же вам еще?
О «поэтах-ифлийцах», как именует их Куняев, Латынина пишет, что они
…пошли на войну как в интербригаду. Но война была отечественная. Решался вопрос не о судьбе идей, а о судьбе народа, «великого русского слова» (что замечательно почувствовала Ахматова, в поддержку «земшарной республики» никогда не возвышавшая голос).
В действительности, однако, в Отечественной войне решилась и судьба идей. В частности, решалась (и решилась) судьба человеконенавистнических фашистских идей, с приверженцами которых сражались в Испании бойцы тех самых интербригад, о которых с таким брезгливым пренебрежением упоминает Латынина, забывая (или не желая вспоминать) что среди них были и такие люди, как Оруэлл и Хемингуэй.
Поразмышляв немного, я подумал, что зря, наверное, сравнил Латынину с московскими художниками, атаковавшими Маяковского. Напраслина, возведенная ими на «лучшего, талантливейшего поэта» эпохи, как назвал его Сталин, все-таки не так чудовищна. Что там ни говори, а Маяковский какой-то свой кирпич в здание, выстроенное Сталиным, все-таки положил. В несправедливых нападках художников на Маяковского сказались яростная запальчивость, отсутствие историзма, грубость и плоскость мышления. Но там, по крайней мере, не было лицемерия. Что же касается Латыниной… Не может же она, в конце концов, не понимать, что идеологическим обоснованием вторжения наших войск в Афганистан могут служить как раз имперские стихи Куняева, а не наивные, давным-давно рухнувшие мечты о «земшарной республике Советов» поэтов «ифлийского поколения».
Обосновывая необходимость введения «ограниченного контингента» наших войск в Афганистан, официальная наша печать неизменно упирала на то, что делается это в интересах безопасности наших государственных границ. Кое-кто высказывался с еще большей откровенностью даже сравнительно недавно: «Афганистан всегда был и остается сферой наших государственных интересов» («Военно-исторический журнал», 1989, № 11 – 12). В переводе на язык поэтических образов Станислава Куняева это звучало бы так: «Чтоб был простор где оборону ставить».
Идеи, исповедуемые и проповедуемые Куняевым и его единомышленниками, при некотором стечении обстоятельств могут дать весьма зловещие всходы. Но, в отличие от Латыниной, у меня не хватает духу обвинить поэта (даже такого, как Куняев) в том, что на совести его — чья-то кровь. Стоит только ступить на этот путь, как тотчас же окажется, что в крови наших солдат, пролитой в Афганистане, повинны и многие другие поэты, отнюдь не только «ифлийского поколения».
Вот стихотворение, красноречиво озаглавленное «Русская география»:
Москва и град Петров, и Константинов град —
Вот царство русского заветные столицы…
Но где предел ему? И где его границы
На север, на восток На юг и на закат?
Грядущим временам судьбы их обличат…
Семь внутренних морей и семь великих рек!..
От Нила до Невы, от Эльбы до Китая —
От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…
Вот царство русское… и не пройдет вовек,
Как то провидел Дух и