Возьмем для примера коротенькое стихотворение Станислава Куняева, опубликованное в «Дне поэзии» 1986 года:
Окину взглядом Север и Восток,
песчаную и ледяную сушу
и не географический восторг,
а мысль прожжет мятущуюся душу —
о том что предки шли не торопясь,
осваивая реки и наречья,
не для того, чтоб износилась связь
полустальная, получеловечья.
Землепроходцам — исполать и честь,
и полководцам — исполать и память
за то, что нефть, и лес и хлопок есть
и есть простор, где оборону ставить.
Чтобы оценить степень откровенности, с какой автор выражает здесь свои мысли и чувства, сравним его — ну, хотя бы с Киплингом.
Редьярд Киплинг, как сказано в обстоятельном предисловии к наиболее полному у нас собранию его стихов, был «подлинным политическим поэтом британского империализма». Его стихи, как утверждается в том же предисловии, связаны идеей «строительства Британской империи». Наиболее последовательно и прямо эта идея выражена в стихотворении «Бремя белых»:
Несите бремя белых, —
И лучших сыновей
На тяжкий труд пошлите
За тридевять морей;
На службу к покоренным
Упрямым племенам,
На службу к полудетям
А может быть — чертям..
Слов нет: и поэтической энергии, и обаяния в стихах Киплинга побольше, чем у Куняева. Но обратите внимание, как юлит английский поэт. Как он изворачивается, как маскирует истинные цели британского империализма прикрывая их якобы благородными и альтруистическими побуждениями. Он даже имеет нахальство утверждать, что лучших своих сыновей Британия отправляет в колонии «на службу покоренным угрюмым племенам». То есть что эти «угрюмые племена» были покорены англичанами как бы для их же собственного блага.
Станиславу Куняеву претит это британское лицемерие. Он не юлит, не прячется за высокими словами. Он прямо и откровенно славит «лучших сыновей» своей земли — землепроходцев и полководцев — за то, что они «осваивали реки и наречья», и вот теперь, благодаря их мужественному подвигу у нас есть и нефть, и лес и хлопок Не говоря уже о жизненном пространстве.
Конечно, полководцы и землепроходцы для того и существуют, чтобы покорять народы и завоевывать чужие земли. Но говорить об этом с такой непринужденной откровенностью не только у лицемерных бриттов, по даже и у нас как-то не принято. Не то что в стихах, но даже в презренной прозе Обычно, высказываясь на эту щекотливую тему, говорят о добровольном присоединении о вечной благодарности, которую испытывают покоренные народы к покорившему их великому соседу о нерушимой дружбе народов. Об интернационализме, наконец.
Куняев однажды тоже произнес это сакраментальное слово. Но в его устах оно звучало как самое черное ругательство.
Читатель, верно, уже догадался, что я имею в виду нашумевшую статью Куняева «Ради жизни на земле…», напечатанную в 8-м номере журнала «Молодая гвардия» за 1987 год и в несколько измененном виде появившуюся в первом выпуске «Взгляда».
С неприкрытой неприязнью разбирал он в этой статье стихи поэтов военного поколения, с превеликим тщанием шил им дело, трудолюбиво-изобретательно подбирая на них компромат.
Суть обвинений сводилась к тому, что поэты эти участвовали в Отечественной Войне (а некоторые из них пали смертью храбрых, сражаясь с фашизмом), одушевленные не любовью к Родине и необходимостью защищать ее от захватчиков, а ложной идеей интернационализма, мечтой о «земшарной республике Советов».
Речь шла, впрочем, не обо всех поэтах этого поколения, но лишь о некоторых: Павле Когане, Борисе Слуцком, Александре Межирове, Ароне Копштейне…
Статья вызвала почти единодушный взрыв негодования. Многие — не без некоторых к тому оснований — даже увидели в ней попытку доказать, что не «чистокровно русские» истинными патриотами быть не могут. (Именно так сформулировала направленность этой статьи Т. Иванова в 16-м номере «Огонька» за 1988 год.)
В статье «Клерета все потрясает…» («Молодая гвардия», 1988, № 7) С. Куняев ответил на это обвинение.
Ответил он на него так:
Если спорная идея высказала поэтом еврейского происхождения и ты с ней не согласен, так этого достаточно, чтобы тут же Т. Иванова заклеймила тебя как антисемита?.. Хороши методы, нечего сказать!.. И зря она пугает меня совестью русской литературы. Это — от незнания. Пусть Иванова почитает, с какой диалектической сложностью относились к национальному вопросу Достоевский в «Дневнике писателя», Толстой в своих дневниках, Белинский в письмах, Герцен в «Былом и думах», Некрасов в поэме «Современники». Для пополнения знании можно посоветовать Ивановой почитать и А.П. Чехова (см. его ПСС. М., т. 17, с. 224).
Эта ссылка на Чехова, признаюсь, меня заинтриговала. С чего бы это он, подумал я, на Толстого, на Герцена и на Белинского никаких точных ссылок не дает, а на Чехова ссылается так скрупулезно, указывая год издания, том и страницу? Не поленился: открыл указанный том на указанной странице и прочел дневниковую запись Антона Павловича, не чуждую антисемитских настроений. О том, например, что евреи с легкостью меняют свою веру из-за равнодушия, а это нехорошо, ибо «нужно уважать и свое равнодушие и не менять его ни на что, так как равнодушие у хорошего человека есть та же религия». О том, что критика не ценит и не понимает таких писателей, как Лесков, Островский и даже Гоголь, потому что «наши критики почти все — евреи… чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее форм, ее юмора…».
Ну что ж! Каждый выбирает себе — и у Достоевского, и у Толстого, и у Герцена, и у Чехова — то, что ему больше по душе. Но дело тут не просто в разнице вкусов. Важно другое: в чем всс-таки выразилось коренное свойство русской литературы — ее совестливость? В рассказе того же Чехова «Скрипка Ротшильда» и в исполненном высокого душевного благородства его письме Суворину по поводу дела Дрейфуса или же в тех фразочках, на которые, сладострастно ухмыляясь и многозначительно подмигивая, указывает нам Куняев?
Все это настолько очевидно, что вряд ли заслуживало бы еще одного ответа, если бы за Куняева не заступилась вдруг (для многих совершенно неожиданно) другая известная наша критикесса:
Боюсь, что негодующие