Могут, конечно, сказать, что ничего этого в тексте разбираемых мною стихов нету и в помине. Что все это — мои домыслы, догадки.
Но поэт, как мы уже выяснили, лучше всего выражает себя непроизвольно, неосознанно. В случайных обмолвках. Даже в умолчаниях, как говорит Уитмен.
Так выпьем же за великую силу искусства, леди и джентльмены! И — да здравствует самовыражение!
ЗАЧЕМ МЫ ОТКРЫВАЕМ ЗАПАСНИКИ
(Заметки некрофила)
Я назвал эту статью заметками некрофила, потому что несколько лет назад, когда только начинался процесс возвращения из небытия несправедливо забытых или искусственно отторгнутых от родной литературы книг, Петр Проскурин во всеуслышание объявил, что увлечение это отдает некрофилией.
Сейчас этот процесс возвращения к читателю неведомых ему прежде книг и имен стал нормой нашей литературной жизни. Пожалуй, ни у кого уже нет сомнений, что без этих книг литература наша была не то чтобы не полна: насильственным изъятием их из нашего духовного обихода она была просто изувечена. Я думаю, что даже сам Проскурин, которым было тогда пущено это сакраментальное словечко (некрофилия), сегодня уже не отважился бы повторить его.
Кое-какие проблемы, однако, еще остаются.
1
8 ноября 1923 года М. Горький писал В. Ходасевичу:
Из новостей, ошеломляющих разум, могу сообщить, что… в России Надеждою Крупской и каким-то М. Сперанским запрещены для чтения: Платон, Кант, Шопенгауэр, Вл. Соловьев, Тэн, Рёскин, Нитцше, Л. Толстой, Лесков, Ясинский (!) и еще многие подобные еретики, и сказано: «Отдел религии должен содержать только антирелигиозные книги». Все сие — отнюдь не анекдот, а напечатано в книге, именуемой: «Указатель об изъятии антихудожественной и контрреволюционной литературы из библиотек, обслуживающих массового читателя».
Первое же впечатление, мною испытанное, было таково, что я начал писать заявление в Москву о выходе моем из русского подданства. Что еще могу сделать я в том случае, если это зверство окажется правдой?
Перед словами «отнюдь не анекдот» Горький поверх строки вписал: «Будто бы». Объяснил он это так
Сверх строки мною приписано «будто бы»… ибо я еще не могу заставить себя поверить в этот духовный вампиризм и не поверю, пока не увижу «Указатель».
По свидетельству Ходасевича, это самое «будто бы» Горький вписал из соображений, как мы сегодня сказали бы, сугубо перестраховочных, поскольку «Указатель», о котором шла речь (как пишет Ходасевич, «белая книжечка небольшого формата»), был Горькому вручен месяца за два до этого письма.
То ли Горький еще не успел в этот «Указатель» заглянуть, то ли, как уверяет Ходасевич, «притворился, что дело нуждается в проверке».
Скорее всего все-таки притворился. Так думать меня побуждает другой любопытный документ, лежащий сейчас передо мною: «Пятилетний перспективный план издания классиков. 1928 – 1932». План этот был опубликован ГИЗом в 1928 году (на правах рукописи) небольшой брошюрой, в самом конце которой помещался «Стенографический отчет расширенного заседания редплана 29 сентября 1928 года». В этом расширенном заседании участвовали люди разные. Был там и Горький. Была и Крупская, которую всего за пять лет до этого совещания Горький обвинял в «духовном вампиризме».
На сей раз, впрочем, Крупская вела себя не так активно, как в случае с «Указателем». Никаких конкретных замечаний и предложений по плану она не высказала, ограничилась лишь соображениями самого общего порядка:
В таком виде, как сейчас представлен план, он представляет лишь черновой набросок, и над планом требуется еще большая работа. Издание классиков — слишком большое дело для того, чтобы его можно было так немотивированно выпускать.
Но кое-кто из ораторов высказался более решительно. А главное — более конкретно. Вот, например, небольшая выдержка из выступления одного из самых влиятельных участников этого совещания — Ф.Ф. Раскольникова (в то время он был редактором журнала «Красная новь», членом коллегии Наркомпроса и начальником Главискусства):
Меня крайне изумило, что в план издания на 1929 год включен «Мелкий бес» Федора Сологуба. Признаться, я до сих пор не знал, что Сологуб является признанным классиком. С каких пор этот эпигон буржуазной литературы эпохи упадка произведен Госиздатом в столь высокий ранг?
Я не думаю, чтобы издание «Мелкого беса», который для своего времени имел некоторое общественное значение, было бы для нас актуальным. Я полагаю, что не следует вводить произведение «Мелкий бес» в серию классических произведений. В том же плане на 1929 год я хотел бы обратить внимание на роман «Бесы» Ф.М. Достоевского… Выделять «Бесы» в качестве отдельного издания и тем самым популяризировать, продвигать в массы это произведение, представляющее собою реакционный пасквиль на революцию и революционеров, по моему мнению, является нецелесообразным.
И что же Горький? Может быть, заступился за Сологуба? Сказал словечко в защиту «Мелкого беса»? Или хоть попытался отстоять необходимость включения в план «Бесов» Достоевского?
Ни единого слова в защиту этих книг он не произнес. Говорил о том, что надо бы издать Бунина, Сергеева-Ценского, Пришвина. Нашел даже несколько добрых слов для Арцыбашева. Но вступать в полемику с Расколь никовым, выступление которого несло на себе такой яркий отпечаток пресловутого «духовного вампиризма», почему-то не стал.
Но все это, в конце концов, не так уж даже и важно. Важно тут совсем другое.
Сегодняшнему читателю наверняка трудно будет это себе представить, но я не сомневаюсь, что и авторы «Указателя», который так возмутил Горького, и Ф.Ф. Раскольников в этом своем цензорском рвении руководствовались самыми добрыми намерениями.
Во всяком случае, они не сомневались, что, оберегая читателя от разного рода чуждых влияний, делают это исключительно для его же блага.
Это свое предположение я могу подкрепить несколькими примерами.
На известном совещании в ЦК РКП(б) «О политике РКП(б) в художественной литературе», состоявшемся 9 мая 1924 года, с докладом выступил А Воронский. И в этом своем докладе он, между прочим, заметил:
Считают буржуазной «Аэлиту», а недавно я беседовал с т. Зиновьевым, и он сказал, что это весьма полезное произведение и ценное.
Сравнительно невинное замечание это вызвало целую бурю. Второй докладчик, И. Бардин, так возражал Воронскому:
У нас любят вести разговорчики на тему о том, что искусство есть искусство, что о вкусах не спорят, и т. д. и т. п. Такая постановка вопроса недопустима. Товарищ Воронский сообщил, что товарищ Зиновьев терпимо относится к «Аэлите»