Вопрос заключается не в том, с удовольствием или без удовольствия читает товарищ Каменев или другие товарищи Эренбурга… Суть вопроса заключается в том, как эта литература воздействует на массы… Товарищ Каменев может читать что угодно; мы все почти, здесь собравшиеся, читаем белую литературу; предполагается, что у нас есть соответствующий иммунитет, но в широкую массу всю эту литературу не пускаем, иначе у нас была бы свобода печати. Тот же «Аэлиты», аннексирующий Марс в пользу Совреспублики без контрибуции, может доставить художественное наслаждение товарищу Зиновьеву, но для широких рабоче-крестьянских масс вся эта литература — вреднейший яд.
Если даже «Аэлита», сочиненная «рабоче-крестьянским графом» А.Н. Толстым, представлялась в те времена «вреднейши.м ядом» для рабоче-крестьянских масс, так каким же страшным ядом для этих самых масс должны были казаться сочинения настоящего графа — Льва Николаевича!
С «Аэлитой» разобрались довольно быстро. Спустя какой-нибудь десяток лег ее уже издавал Детгиз и читал каждый школьник А вот с Львом Николаевичем дело затянулось надолго.
В 1928 году началось издание уникального (так называемого юбилейного) собрания сочинений Л.Н. Толстого.
Издание это было предпринято по специальному постановлению Совета Народных Комиссаров (24 июля 1925 года). Был создан Редакционный комитет издания, и 2 апреля 1928 года Государственное издательство РСФСР заключило с В.Г. Чертковым (душеприказчиком и хранителем рукописей Льва Николаевича) генеральное соглашение, в котором было оговорено, что «издание будет состоять из всех без исключения писаний Толстого, начиная с самых ранних и кончая предсмертными». Кроме того, в соглашении этом был специальный пункт, гласящий: «По настоящему соглашению в предпринимаемом издании основной текст писаний Л.Н. Толстого должен быть издан полностью и не подлежит никаким дополнениям, сокращениям или изменениям».
Но в 1939 году (27 августа) было принято новое постановление Совета Народных Комиссаров СССР, в котором указывалось на «отдельные промахи и ошибки», допущенные при издании уже вышедших томов. Постановление содержало такой — довольно грозный — пункт «Предложить Государственной редакционной комиссии заново просмотреть все тома сочинений Л.Н. Толстого, подготовленные к печати (как находящиеся в производстве, так и в портфеле Гослитиздата)».
И хотя в постановлении этом речь шла преимущественно о комментариях к толстовским текстам (слишком подробным, недостаточно марксистским и т. п.), а сами тексты по-прежнему объявлялись священными и неприкосновенными, не так уж трудно установите, что дело было отнюдь не только в комментариях.
Серьезные опасения вызвал и сам Толстой.
В 1951 году два члена Редакционной комиссии — И С. Родионов и Н.Н. Гусев (который после смерти В.Г Черткова эту комиссию возглавил) — обратились к А.А. Фадееву с жалобой на недопустимую задержку издания уже подготовленных к печати томов. Фадеев отвечал:
Задержка эта произошла не только в силу моей занятости, — она произошла также и потому, что многие члены Комиссии и я в том числе, при всем их и моем глубоком уважении к литературному наследству Л.Н. Толстого и его памяти, усомнились в возможности публикования некоторых из его произведений, носящих с точки зрения наших коммунистических взглядов открыто реакционный характер, являющихся прямой пропагандой религии (хотя бы в особом, своем толстовском понимании).
27 лет прошло со времени появления «Указателя», так потрясшего Горького. Но аргументация Фадеева — совершенно та же, что и у авторов этой давней инструкции, строго предупреждавшей, что «отдел религии должен содержать только антирелигиозные книги».
Впрочем, Фадеева смущали не только религиозные воззрения Л.Н. Толстого. В том же письме Н.С. Родионову он писал:
Мы уже говорили с Вами неоднократно о трудностях, которые вызвало бы, в частности, опубликование известной Вам части «Азбуки» Л.Н. Толстого. Также кажется нам неприемлемым опубликование тех мест из дневника Толстого, которые содержат такие же взгляды в их прямом и реакционном, с нашей точки зрения, выражении, и мест, связанных с такими интимными сторонами жизни Л.Н. Толстого, которые могут породить у читателя совершенно неправильное мнение о нем… Теперь Толстого читают миллионы людей, все более освобождающихся от грязи и грубых сторон прежней жизни, и им больно будет видеть Толстого не там, где он велик, а там, где он слаб.
Предполагаемая вивисекция, таким образом, должна быть совершена в интересах самого Толстого.
Когда-то профессор С.К. Шамбинаго, преподававший у нас в Литературном институте древнерусскую литературу, с большой обидой рассказывал, как непристойно однажды посмеялся над ним великий озорник А.Н. Толстой. «Этого старика, — будто бы сказал он, — надобно утопить в мужской уборной на станции Жмеринка. После сам же будет благодарить».
Что и говорить, шутка грубая. Но все-таки — шутка.
Фадеев в отличие от А.Н. Толстого даже и не думал шутить. Он, судя по всему; и в самом деле полагал, что Толстой «сам будет благодарить» вивисекторов за все операции, которые они — из самых благородных побуждений, конечно, — будут проделывать над его текстами.
А.А. Фадеев был в ту пору большим начальством. Генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей СССР, член ЦК ВКП(б). Был он, кроме того, одним из членов Государственной редакционной комиссии, под наблюдением которой шло издание собрания сочинений Л.Н. Толстого. Но Н.С. Родионов и Н.Н. Гусев, я думаю, обратились за помощью именно к нему не только по этим причинам. Дело в том, что Фадеев был пламенным поклонником Л.Н. Толстого, верным и преданным его учеником. О фанатической приверженности Фадеева (в особенности в первом его романе — «Разгром») художественной манере Толстого, его синтаксису писались литературоведческие исследования, над его чуть ли не рабской зависимостью от стиля Толстого потешались пародисты.
Лучшего заступника за Толстого, чем Фадеев, трудно было найти. Но вот даже и он не пожелал заступиться за своего кумира.
Может быть, хотел, да не мог? Может быть, это было просто не в его власти?
Не похоже.
Во всяком случае, сам он так объяснял свою позицию в письме Н.Н. Гусеву:
Я вполне понимаю Ваше беспокойство по поводу тех изъятий, которые предлагает сделать Гослитиздат из полного собрания сочинений Л.Н. Толстого. Но я должен Вам сказать, что при всем моем преклонении перед гигантской личностью Л.Н. Толстого и перед его художественным гением я, исходя из моих коммунистических убеждений, внутренне разделяю мнение работников Гослитиздата и отдельных членов Редакционной комиссии о том, что без изъятия отдельных мест в дневниках и письмах, а также отдельных произведений — нельзя выпустить в свет оставшиеся тома полного собрания сочинений.
Может, кто и усомнится в искренности этих слов. Но я верю, что Фадеев не кривил