Напомню: все эта копья ломались по поводу академического издания, рассчитанного отнюдь не на массового читателя. К тому же речь шла о Толстом — величайшем из великих, о ком сам Ленин с восхищением говорил: «Какая глыба! Какой матерый человечище!»
С одной стороны, конечно, непротивленец и реакционер, но с другой все-таки — матерый человечище. А на что в этой ситуации могли рассчитывать писатели и мыслители, которые со всех сторон были объявлены реакционерами, ренегатами, мракобесами?
Наум Коржавин рассказывал мне, что в числе обвинений, предъявленных ему на следствии, было и такое: «Интересовался реакционным прошлым нашей Родины». Значило это, что он проявлял интерес не только к Белинскому, Чернышевскому и Добролюбову, но и, скажем, к Кавелину. Или к Владимиру Соловьеву, поминавшемуся в составленном Н. Крупской и М. Сперанским «Указателе».
Все это было, было, было… А сейчас я читаю в «Известиях ЦК КПСС» (№ 10, 1989) постановление Политбюро ЦК КПСС «Об издании серии «Из истории отечественной философской мысли», в которую «предлагается включить (заметьте: не разрешается, а предлагается!) произведения К.Н. Леонтьева, А.С. Хомякова, В.С. Соловьева, Вяч. Иванова, И.Л. Данилевского, С.Н. Трубецкого, С.Л. Франка, Л. Шестова, П.Л. Флоренского, Н.О. Лос-ского, Н.А. Бердяева, Л.П. Карсавина, В.В. Розанова, КД Кавелина, Н.Ф. Федорова…
Ну что ж… Как говорится, дожили. Слава Богу!
«Слава Богу!» — сказал Александр Второй, когда после взрыва бомбы, брошенной народовольцем Рысаковым, остался жив. На что народоволец отозвался репликой, ставшей впоследствии знаменитой: «Еще слава ли Богу!»
Так вот: еще слава ли Богу?
2
К Маяковскому однажды пришел молодой поэт, принес ему свою заветную тетрадочку, с трепетом ждал приговора.
Маяковский полистал, сказал:
— Белогвардейские стишки.
— Владимир Владимирович, вы меня не так поняли, — залепетал молодой. — Меня интересует ваше мнение не о содержании, а о форме моих стихов. Как вам форма?
— Форма? — переспросил Маяковский. — Что ж, форма обыкновенная. С погонами.
Реплика эта часто приводилась в разных статьях и книгах о Маяковском как ярчайший пример великолепного «Маяковского» остроумия.
Но это была не просто острота. Это была концепция.
Напоминаю: «запасники» начались с того, что читателя хотели защитить не только от «контрреволюционных» книг, но и от книг «антихудожественных». Не следует однако, предполагать, что тут преследовались две разные цели. Цель была одна. Именно это и выразил Маяковский своей остроумной репликой. Он просто был чуть последовательнее авторов «Указателя», поскольку для него изначально все «контрреволюционное» было «антихудожественным», а то, что он считал «антихудожественным», рассматривалось им и его сподвижниками как самая настоящая контрреволюция.
В первом номере редактируемого Маяковским журнала «Леф» (март 1923 г.) была напечатана программная.статья одного из виднейших теоретиков «революционного искусства», Б.И. Арватова. Статья прямо так и называлась: «Контрреволюция формы». Речь в ней шла о Брюсове.
Автор взял книгу стихов Брюсова об Октябрьской революции («В такие дни». М., 1921), рассмотрел ее «с точки зрения формы» (с точки зрения содержания — это автор статьи признавал — там все было в порядке) и подверг уничтожающей критике. «Контрреволюционными» в стихах Брюсова оказались все, решительно все компоненты их поэтической формы; выбор слов, эпитеты, метафоры, сравнения, рифмы, стихотворные размеры…
Вывод был таков:
Чем реакционнее буржуазия, чем слабее социальная почва под ее ногами, тем поспешнее старается она бежать от современности, тем упрямее и консервативнее цепляется за изжитые формы…
Брюсов извращает революцию, шаблонизирует сознание, воспитывает статичность и архаизм эмоций… Вот почему поэзия Брюсова, несмотря на ее «содержание», является не чем иным, как социально-художественной реакцией.
Корень зла был, конечно, не в Брюсове. Во всяком случае, не в нем одном. Брюсов был даже в лучшем положении, чем другие: он в 1920 году — единственный из поэтов-символистов — вступил в Коммунистическую партию и даже занимал разные начальственные должности в различных советских культурных учреждениях.
Нет, дело было совсем не в Брюсове.
Вот еще одна небольшая — но выразительная — цитата из «Лефа» (№ 3, июнь – июль 1923 г.):
Маяковский производит чистку поэтов. Под оглушительный рокот одобрения… летят насмарку «общепризнанные» и «академики» — бальмонты, брюсовы, ахматовы, — весь заплесневевший российский Парнас. И под тот же гул восторга поверяют и зачисляют в поэты истинно революционных мастеров слова — Асеева, Крученых, Каменского и других, у которых каждая закорючка пера — блестящий электромагнитный искровой разряд. И лишь жалобными голосками попискивают свои протесты случайно забредшие сюда литературные недотыкомки-белогвардейцы, которые все еще пыжатся отстоять свой старый литературный строй во главе с абсолютным монархом А.С. Пушкиным.
Таковы были критерии «художественности» и «антихудожественности» в 20-е годы.
Но прошло всего-навсего каких-нибудь десягь-пятнадцать лет — и «колесо истории» повернулось на 180 градусов. Это произошло, когда в «Правде» (в марте 1936 года) появилась статья «Сумбур вместо музыки», в которой подверглась разгрому опера Д. Шостаковича «Леди Макбет Мцепского уезда». Началась тотальная война с так называемым формализмом в искусстве. (Само собой, не только в музыке.) Теперь «контрреволюционерами формы» стали считаться тс самые Алексей Крученых и Василий Каменский, которых совсем недавно как истинных революционеров противопоставляли не только Бальмонту, Брюсову и Ахматовой, но и самому Пушкину.
К чести Маяковского надо сказать, что он такой поворот отчасти предвидел.
В беседе со студентами Литературного института 15 ноября 1939 года Николай Асеев вспоминал:
…Мы шли с ним по Петровке в 1927 году. Маяковский вдруг говорит: «Коля, что, если вдруг ЦК издаст такое предписание: писать ямбом?» Я говорю: «Володичка, что за дикая фантазия! ЦК будет декретировать форму стиха?» — «А представьте себе. А вдруг?» — «Я не могу себе представить». — «Ну, что у вас фантазии не хватает? Ну, представьте невероятное». — «Ну, я не знаю… Я, наверное, не сумею, наверное, кончусь». Замолчали и пошли. Я не обратил внимания, думая, что пришла фантазия. Мы прошли шагов сорок. Он махал палкой, курил папиросу и вдруг сказал: «Ну, а я буду писать ямбом».
Этот разговор потом вошел в поэму Асеева «Маяковский начинается». Но там он воспринимается как поэтическая метафора. В 1927 году Асеев еще не мог вообразить, что «нелепое» предсказание Маяковского вскоре сбудется чуть ли не буквально. Рассказав эту историю, он сделал такую оговорку:
…Понятно, что не форма стиха его беспокоила… А я тогда не понял, думал, что этот вопрос — дикая фантазия.
«Дикая фантазия», однако, со временем обрела плоть и кровь. В 1958 году критики дружно хвалили Заболоцкого за то, что, преодолев вредное влияние Хлебникова, акмеистов, в частности