Но это был уже, так сказать, итог. А «началом поворота», как я уже сказал, была статья «Правды» об опере Шостаковича.
Мы уже знаем, какую бурную реакцию на эту статью «выдал» Юрий Олеша. (Речь его по этому поводу я цитировал в статье о Н. Коржавине.)
Но то было только начало его речи.
Разделавшись с Шостаковичем, Олеша вдруг, ни с того ни с сего, заговорил о… Джойсе. Казалось бы, ну при чем тут Джойс? О Джойсе в статье «Правды» не было речи… Но Олеша прекрасно знал, что Джойс тут очень даже при чем. Во-первых, он, Олеша, не раз признавался, что ощущает гениальность этого художника. Однажды сказал даже, что Горький для него (сам Горький!!!) «формально менее интересен, чем Джойс». У Джойса встречаются порой совершенно поразительные метафоры. А он, Юрий Олеша, не раз говорил, что метафора — это единственное, что остается от искусства в веках.
Но Джойс — сложен, элитарен никак не меньше, чем Шостакович. Значит, рано или поздно обязательно дойдет и до Джойса. Если он не расправится с Джойсом сразу, сейчас, потом ему от своей привязанности к нему уже вовек не отмыться. Нет, уж лучше сделать это немедленно… И Олеша так заключает свою речь.
Художник должен говорить человеку: «Да, да, да», а Джойс говорит: «Нет, нет, пет». Все плохо на земле, — говорит Джойс. И поэтому вся его гениальность для меня не нужна… Я приведу пример из Джойса. Этот писатель сказал: «Сыр — это труп молока». Вот, товарищи, как страшно. Писатель Запада увидел смерть молока. Сказал, что молоко может быть мертвым. Хорошо это сказано? Хорошо. Это сказано правильно, но мы не хотим такой правильности. Мы хотим… художественной диалектической правды. А с точки зрения этой правды молоко никогда не может быть трупом, оно течет из груди матери в уста ребенка, и потому оно бессмертно.
Олеша и не думает скрывать, что метафоры Джойса его восхищают своей поразительной художественной точностью. Не скрывает он и того, что мир, из которого вдруг исчезли бы метафоры, представляется ему самым страшным из кошмаров, какой он только способен вообразить. И тут ему приходит в голову спасительная мысль: что бы ни случилось, метафоры останутся! В конце концов, ведь фраза Сталина об «экспорте революции», — говорит он, — это тоже метафора! Задача, таким образом заключается не в том, чтобы научиться жить совсем без метафор (это было бы слишком ужасно!), а всего лишь в том, чтобы разлюбить одни метафоры и полюбить другие.
Готовность Маяковского писан», если прикажут, ненавистным ему ямбом еще как-то объяснима. Но почему все-таки такая невероятная мысль пришла ему в голову? И почему Олеша заранее поспешил отречься от Джойса, о котором в статье «Сумбур вместо музыки» не было сказано ни слова?
Самым простым ответом на эти вопросы могла бы стать фраза одного героя Михаила Зощенко:
— Я уже десять лет присматриваюсь к этой стране и знаю, чего бывает.
Однако соображение это, при всей своей глубине и тонкости, не исчерпывает существа дела.
3
Мне рассказывали про одного писателя, что в 1937 году, оказавшись во внутренней тюрьме Лубянки, он сказал, обращаясь к своим сокамерникам, которым, как и ему, — он точно знал это — решительно не в чем было признаваться:
— Товарищи! Мы коммунисты, и наш партийный долг — помогать следствию.
По сути дела, он призывал их к тому же, к чему Маяковский призывал Асеева. К тому же, что сам по доброй воле проделал над собой Юрий Олеша.
Аналогия эта может показаться грубой натяжкой. Писатель, о котором идет речь, произнес эту свою замечательную фразу, уже оказавшись во власти той всесильной организации, которая внушала всем и каждому поистине мистический ужас. Маяковского и Олешу чаша сия миновала (Маяковский застрелился за 7 лет до 37-го, Олеша благополучно умер в своей постели).
Все так. И тем не менее эта всесильная организация уже давно простерла над ним свою длань.
И. Вардин — тот самый, который считал вреднейшим ядом для широких масс «Аэлиту» А.Н. Толстого, — в другой своей речи на том же совещании произнес такие замечательные слова:
Позвольте мне привести поучительную цитату из эсеровской «Воли России»:
«Коммунизм проходит различные стадии. Сперва он добивался побед материальных, на фронте жизненной действительности. Он связал подданных большевистской республики подчинением диктатуре и обязательной одинаковостью действий. Тогда и оказывала неоценимые услуги ЧК внешняя.
Теперь он желает добиться полного торжества на фронте духовном и сковать всю Россию, а потом и весь мир, цепью одинаковости мысли и чувства. Для этого потребовалась ЧК внутренняя».
Эсеры правильно поняли нашу задачу. Они правильно поняли, что государство и духовно нужно сковать, что государству нужно овладеть идеологическим фронтом… Поскольку мы ведем здесь в этой области борьбу, постольку и литературная ЧК нам необходима…
— Ну, хорошо, — скажут мне. — Допустим, что эти слова бедняги Вардина (впоследствии он и сам погиб в сталинских лагерях), допустим, что эти чудовищные слова не были метафорой. Допустим даже, что эта самая «литературная ЧК» действительно существовала. Но сейчас-то ее, слава Богу, уже нет! Так почему же вы каркаете, повторяя зловещую реплику народовольца, кинувшего бомбу в царя? Может быть, вы намекаете, что, того и гляди, снова появится какой-нибудь такой официальный «Указатель», где в качестве запретных окажутся те же самые или на сей раз какие-нибудь другие имена?
Что ж, и такая опасность не исключается. Но, завершив первую главку этой статьи фразой «Еще слава ли Богу?», я намекал не на это.
Не угроза появления новых «литературных чекистов», которым опять будет вручена власть над нашими душами, тревожит меня, а та неистребимая система мышления, которая была сформирована многолетней властью тех, прежних «литературных чекистов». Не административные запреты, а само желание запрещать, уверенность, что запрет может быть благодетельным. Запрещать не ради того, чтобы перед кем-то выслужиться, а по внутреннему убеждению. Как говорил Маяковский, «не по службе, а по душе». —
Нынешние сторонники государственной монополии на духовную жизнь общества, конечно, уже не станут говорить с такой обезоруживающей откровенностью, с какой 65 лет назад высказался И. Бардин.
Вот, скажем, Ф. Кузнецов, выступая с трибуны пленума МГК КПСС в июне 1989 года, ту же мысль высказал в куда более деликатной форме. У него речь шла уже не о том, чтобы «сковать духовно» всю страну, но всего лишь о том, чтобы сохранить «власть над умами».
Та же озабоченность прозвучала в статье Игоря Шафаревича «Феномен эмиграции». В