Совсем еще недавно Шафаревич сам ходил в диссидентах, участвовал — вместе с Солженицыным — в крамольном сборнике «Из-под глыб», а сейчас — вот те на! — выступает в роли литературного чекиста.
Хотя, если говорить честно, Шафаревич меня удивил ничуть не больше, чем Ф. Кузнецов. В конце концов, не все ли равно, какой идеей тот или иной идеолог хочет «духовно сковать» страну! Как говорится, хрен редьки не слаще. (Хотя не исключено, что на наших родных огородах еще удастся вывести какой-нибудь новый вид хрена, который окажется гора-а-аздо горше привычной для нас редьки.)
Так или иначе, но Шафаревич меня действительно не удивил. Вот кто меня удивил, так это Вячеслав Кондратьев.
22 октября 1989 года в «Московских новостях» была напечатана беседа с ним, озаглавленная «Чужие свои: судьба эмиграции». Все ответы писателя на вопросы корреспондента отличались прямотой, ясностью мысли, определенностью и четкостью формулировок. За ними вставал образ человека умного, смелого, благородного и, безусловно, искреннего. С тем большим удивлением я там прочел:
Разумеется, необходимо знакомить читателя с тем, чего он был лишен. Но, думаю, нужен и отбор. Вряд ли напечатанная в «Юности» «Золотая наша железка» принесла новые лавры Василию Аксенову. Кажется мне, что и публикация «Иванькиады» Владимира Войновича в «Дружбе народов» мало что добавит автору «Чонкина»: история борьбы за лишнюю жилплощадь, когда люди еще живут в бараках и коммуналках, не внушит читателю особых симпатий к автору.
Журналы едва ли не соревнуются, кто скорее опубликует все написанное в эмиграции. Сейчас, когда идет возвращение великого писателя и гражданина Александра Солженицына, печатается роман Войновича «Москва 2042». Разве примет читатель сатиру на человека с такой трагической судьбой? Уверен, что нет.
Я не собираюсь спорить с Вячеславом Кондратьевым по поводу его оценки давней повести Аксенова, с таким опозданием дошедшей наконец до читателя: он вправе оценивать ее как ему заблагорассудится. Не собираюсь спорить с ним и по поводу названных им книг Войновича, хотя каждому, кто их читал, ясно, что суть «Иванькиады» совсем не в борьбе за лишнюю жилплощадь, а роман «Москва 2042» написан не ради того, чтобы представить сатирический портрет Солженицына. В конце концов, каждый находит в прочитанной книге то, что может найти. Как говорится, глубина отвечает глубине.
Поразило меня в этих двух коротких абзацах В. Кондратьева совсем другое. Поразило, с какой унылой последовательностью в них воспроизведены все те старые-престарые аргументы, с которыми мы сталкивались и в возмутившем Горького «Указателе», и в речах И. Вардина, и в письмах Фадеева. Тут и забота о писателе, которому опубликование его книги не принесет новых лавров, и забота о читателе, которому подсовывают не вполне доброкачественный товар.
Совпадает не только логика «старого мышления», но и вся его привычная терминология: «Публикация… не внушит читателю особых симпатий к автору», «Разве примет читатель…»
Характерно: речь идет о книгах, которые тогда (кроме аксеновской «Железки») еще не были опубликованы. Их только собирались опубликовать. А В. Кондратьев уже заранее знал, примет их читатель или не примет, внушают они читателю симпатии к автору или не внушают.
Сам он, значит, эти книги читал. И ничего страшного с ним не произошло. Остался, как говорится, при своем мнении. Так, может, стоит и читателю предоставить такую же возможность: самому прочесть и самому решить, вызывают эти книги у него симпатию к автору или не вызывают. Или мы, шесть с половиной десятков лег спустя после комического заявления И. Вардина, будем повторять все эти благоглупости: мол, сами мы обладаем известным иммунитетом, поэтому нам, профессионалам, можно, а широким массам — ни-ни! Для них это — самый что ни на есть наивреднейшии яд!
Даже позиция Д. Урнова, который нещадно громил в печати Пастернака, Ахматову, Солженицына, Войновича, и та больше соответствует духу «нового мышления». Громить-то он их громил, но при этом решительно высказывался за публикацию книг этих авторов. Мало того, был искренне рад, что эти слабые и скучные, на его взгляд, книга наконец опубликованы и вот теперь он с легким сердцем может не оставить от них камня на камне. Оценки Д. Урнова остаются на его совести. Но, как к ним ни относись, высказывал он все-таки всего лишь свое личное мнение. Не говорил от имени всех. Кондратьев именно за нас всех решает — не только кого нам надлежит опасаться, но даже и кого нам следует боготворить:
…Солженицына принимают вес. Это национальный писатель, русский не только по происхождению, но и по духу, который любит Россию так, как, возможно, никто из нас. Поэтому время для критики его произведений просто не наступило, а может, и не наступит…
Так прямо и написано: «и не наступит». Для критики Шекспира, Сервантеса, Гоголя, Толстого, Достоевского такое время наступило, и довольно быстро. А для Солженицына даже и не наступит.
Восторг, с которым В. Кондратьев славит своего любимого писателя, делает честь его чувствам. Но, может быть, все-таки лучше было бы, если б он говорил именно о своих чувствах, а не решал за всех. И, может быть, не стоило бы с такой категоричностью отвечать на вопрос, кто больше любит Россию, а кто меньше. Вряд ли мы вправе даже задаваться таким вопросом. Любовь — чувство интимное. Каждый любит по-своему. Даже мудрый король Лир не сразу разобрался в том, которая из дочерей любила его больше.
Более ста лет назад А.К. Толстой опубликовал свою балладу-притчу «Поток-богатырь». Герой этой баллады, проснувшись через триста лет и понаблюдав за нравами и обычаями российских интеллигентов, так выразил свое к ним отношение:
И подумал Поток: «Уж, Господь борони,
Не проснулся ли слишком я рано?
Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они
Обожали московского хана.
А сегодня велят мужика обожать!
Мне сдается, такая потребность лежать
То пред тем, то пред этим на брюхе
На вчерашнем основана духе!»
Именно вот на этом — даже по меркам XIX века — «вчерашнем духе» основаны решительные суждения В. Кондратьева.
Мне вспоминается старая, несколько фривольная, но зато бьющая не в бровь, а в глаз история, рассказанная, если не ошибаюсь, Анатолем Франсом.
Посетитель одного музея обратил внимание на то, что многие античные статуи, хранящиеся в нем, слегка повреждены. Это его не особенно удивило: он знал, что ни одна античная статуя не добралась до наших времен