На вопрос, заданный по этому поводу смотрителю музея, тот признался, что это — дело его рук.
Поступок свой он объяснил тем, что в музей ходят юные девицы, глядят на изваяния обнаженных мужчин и при этом у них возникают… как бы выразиться поделикатнее… ну, скажем, так: несколько преувеличенные представления о реальности. И потом им приходится разочаровываться. Вот поэтому-то он и решил собственными рутами привести эти изваяния, так сказать, в соответствие с нормой.
— Но что вы при этом принимали за норму? — поинтересовался посетитель.
Скромно потупившись, смотритель ответствовал:
— Разумеется, себя.
4
26 июля 1907 года Лев Николаевич Толстой написал большое письмо Петру Аркадьевичу Столыпину.
Были они людьми, как принято было говорить в то время, одного круга. Мало того, отец Петра Аркадьевича — Аркадий Дмитриевич Столыпин был давним приятелем Льва Николаевича, товарищем его по Севастопольской кампании. Дружеские их отношения сохранялись на протяжении нескольких десятилетий, о чем свидетельствует, например, такая записочка от 19 декабря 1885 года:
Дорогой Аркадий Дмитриевич! У нас нынче от двух с половиной часов до пяти играют чехи (квартет знаменитый), не приедете ли вы и Мария Аркадьевна. Это доставило бы удовольствие и вам и нам.
Однако письмо Л.Н. Толстого сыну своего давнего товарища носило отнюдь не частный характер. Речь в нем шла о предмете, который Льву Николаевичу представлялся делом первостепенной важности, — об упразднении частной собственности на землю:
Нужны теперь для успокоения народа не такие меры, которые увеличили бы количество земли таких или других русских людей, называющихся крестьянами (как смотрят обыкновенно на это дело), а нужно уничтожить вековую, древнюю несправедливость…
Несправедливость состоит в том, что как не может существовать права одного человека владеть другим (рабство), так не может существовать права одного, какого бы то ни было человека, богатого или бедного, царя или крестьянина, владеть землею как собственностью.
Земля есть достояние всех, и все люди имеют одинаковое право пользоваться ею.
Письмо было длинное, страстное, убеждающее. Столыпин на него не откликнулся. В октябре того же года Лев Николаевич вновь обратился к Столыпину, на сей раз с короткой записочкой по более частному поводу (речь шла о судьбе одного человека). Записочка эта заключалась фразой: «Очень сожалею, что вы не обратили внимания на мое письмо».
На сей раз Столыпин Толстому ответил.
Письмо Толстого каждый любопытствующий может прочесть в Полном собрании сочинений Льва Николаевича (т. 77, с. 164–168). Ответное письмо Столыпина не столь доступно: оно было напечатано только однажды в так называемом «Юбилейном сборнике», вышедшем крошечным тиражом в 1928 году. Поэтому я позволю себе процитировать его почти полностью:
Лев Николаевич… Не думайте, что я не обратил внимания на Ваше первое письмо. Я не мог на него ответить, потому что оно меня слишком задело. Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие «собственности» на землю у крестьян создает все наше неустройство.
Природа вложила в человека некоторые врожденные инстинкты, как-то: чувство голода, половое чувство и т. п. и одно из самых сильных чувств этого порядка — чувство собственности. Нельзя любить чужое наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землею.
Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нем врожденного чувства собственности, ведет ко многому дурному и, главное, к бедности.
А бедность, по мне, худшее из рабств…
Смешно говорить этим людям о свободе, или о свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той по крайней мере наименьшей грани, где минимальное довольство делает человека свободным.
А это достижимо только при свободном приложении труда к земле, т. е. при наличии права собственности на землю… Теперь я не вижу цели у нас в России сгонять с земли более развитой элемент землевладельцев и, наоборот, вижу несомненную необходимость облегчить крестьянину законную возможность приобрести нужный ему участок земли в полную собственность…
Впрочем, не мне Вас убеждать, по я теперь случайно пытаюсь объяснить Вам, почему мне казалось даже бесполезным писать Вам о том, что Вы меня не убедили. Вы мне всегда казались великим человеком, я про себя скромного мнения. Меня вынесла наверх волна событий — вероятно, на один миг! Я хочу все же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили ее в старину. Как же я буду делать не то, что думаю и сознаю добром? А Вы мне пишете, что я иду по дороге злых дел, дурной славы и главного греха. Поверьте, что, ощущая часто возможность близкой смерти, нельзя не задумываться над этими вопросами, и путь мой мне кажется прямым путем. Сознаю, что все это пишу Вам напрасно — это и было причиною того, что я Вам не отвечал…
Простите.
Ваш П. Столыпин.
Не скрою, прочитав впервые это письмо, я был потрясен. Прочел я его, потому что занимался Толстым, а отнюдь не Столыпиным, и изначально исходил из того, что Толстой в споре с царским министром должен быть — не может не быть — прав.
Что я знал о Столыпине до того, как мне попалось в руки это письмо? Знал, что такое столыпинский вагон. Слышал о том, что такое столыпинский галстук. Вертелись в голове куплеты, которые распевал в годы так называемой столыпинской реакции популярный в то время куплетист Зингерталь:
У нашего премьера
Ужасная манера
На шею людям галстуки цеплять…
Прочитав ответ Столыпина Толстому, я был поражен не только тем, что фигура Столыпина предстала передо мною совершенно в новом свете. Что Столыпин был человек незаурядный — это я понимал и раньше. Больше всего поразило меня то, что в свете — именно в свете — этого столыпинского письма совершенно по-новому вырисовывались многие последующие события нашей истории. Словно мощный луч прожектора осветил их и открыл мне истинное значение этих событий. Я вдруг вспомнил, что Сталин, обосновывая необходимость и правильность политики коллективизации, ссылался на психологию русского крестьянина, в сознании которого — прочное, веками въевшееся убеждение, что земля — ничья, что она — Божья. (Сейчас, уже в наши дни, выступая против закона о частной собственности на землю, этот сталинский довод повторил Иван Кузьмич Полозков. Так прямо