Что говорить! Энциклопедия «Мифы народов мира» издание и в самом деле замечательное. А «Дети Арбата» и в самом деле — не художественный шедевр. Ну и что? Вот я, например, чуть ли не ежедневно снимаю с полки какой-нибудь из томов энциклопедии Брокгауза и Ефрона. А в роман Чернышевского «Что делать?» не заглядывал со школьных лет. Вправе ли я сделать вывод, что энциклопедический словарь Брокгауза — «явление, более революционизировавшее общественное сознание» интеллигентов конца прошлого века, нежели роман Чернышевского?
Но я не для того привел здесь эту выписку из статьи Аллы Латыниной, чтобы полемизировать с нею насчет сравнительных достоинств романа Рыбакова и энциклопедии «Мифы народов мира», а для того, чтобы обратить внимание читателя на ее, так сказать, эмоциональный подтекст. Не буду настаивать на том, что «застойные семидесятые» представляются Латыниной особенно привлекательными, что времена эти ей в чем-то даже милее, чем теперешние, но одно несомненно: эти проклятые «застойные семидесятые» отнюдь не кажутся ей омерзительными.
Корни сегодняшнего поведения людей уходят в их прошлое. Но «водораздел» проходит не между теми, кто «грешен», и теми, кто «без греха», а между теми, кого устраивали прежние времена, и теми, кому было тогда тошно, невыносимо.
Но как узнать, что было у человека на уме, а тем более на сердце, десять, двадцать, тридцать лет тому назад? В чужую душу ведь не влезешь. Не будет ли любая, даже самая тактичная попытка такого «чтения мыслей» чистейшей воды спекуляцией?
7
Да, в чужую душу не влезешь. Но есть один простой и безошибочный способ.
Вернусь к Эренбургу. Не потому, что именно с него я начал эту статью и поэтика жанра требует такой «рамки».
Я хочу вернуться к Эренбургу потому что трудно найти другой, более ясный, более очевидный, более наглядный пример.
Он был одной из главных скульптурных фигур, на которые опирался фасад возведенного Сталиным помпезного здания. Выдающийся борец за мир, лауреат Международной премии «За укрепление мира между народами», лауреат Сталинских премий, депутат Верховного Совета СССР… Ранний рассказ Эренбурга «Ускомчел» был замечен и отмечен Сталиным в его «классической» работе «Об основах ленинизма». А в более поздние годы международный авторитет и международные связи Эренбурга способствовали тому, что он стал одним из главных проводников сталинского внешнеполитического курса на Западе.
Это официальное положение ко многому его обязывало. Когда торжественно отмечалось 70-летие Сталина, очередной номер «Правды» просто не мог выйти без статьи Эренбурга, славящей вождя. И такая статья Эренбургом была написана.
Имя Эренбурга, моральный авторитет Эренбурга, признанного антифашиста и борца за мир, нередко служили ширмой, прикрывающей самые гнусные проявления сталинской политики — не только внешней, международной, но и внутренней. Так, например, в начале 1953 года, когда в печати развернулась чудовищная антисемитская кампания, связанная с так называемым делом врачей, когда все советские газеты из номера в номер публиковали откровенно юдофобские статьи и фельетоны, когда по стране прокатилась волна самоубийств врачей-евреев, у которых запуганные читатели этих фельетонов отказывались лечиться, опасаясь быть отравленными, именно в эти страшные дни Эренбургу в Кремле была торжественно вручена Международная премия мира.
О присуждении ему этой премии он узнал в Вене, где в это время проходил очередной Конгресс народов в защиту мира.
После окончания конгресса был устроен ужин в большом зале, где смогли уместиться две тысячи человек. Было много речей и много австрийского вина, легкого, но коварного. Все развеселились. Под утро кто-то прочитал, вернее, прокричал только что полученный из Москвы список новых лауреатов премии «За укрепление мира»: «Ив Фарж, Китчлу, Поль Робсон…» Я аплодировал и вдруг услышал: «Илья Эренбург». Я, скорее, растерялся, чем обрадовался. Никогда мы не присуждали премий нашим. Да и почему мне. А не Фадееву или Корнейчуку?.. Ко мне подходили, чокались, обнимали, Серени сказал мне на ухо: «Хорошо, что он вам дал премию. Именно сейчас…» Я спросил, что значат его слова. Но он не отвечал.
Вскоре загадка разъяснилась. 13 января 1953 года в «Правде» появилось сообщение ТАСС об аресте «группы врачей-вредителей». А вручение премии было назначено на 27-е. (Это был его день рождения. Не знаю, случайно так совпало или нарочно было задумано преподнести ему такой именинный «подарок».)
Григорьян пригласил меня к себе, заговорил о вручении премии — церемония была назначена на 27 января: «Хорошо, если вы упомянете о врачах-преступниках…» Я вышел из себя, сказал, что не просил премии, готов хоть сейчас от нее отказаться, но о врачах говорить не буду. Мой собеседник начал меня успокаивать: «Это не директива, просто я хотел вам подсказать…»
На вручении мне премии выступали с приветственными речами Тихонов, Сурков, Арагон, Анна Зегерс, колумбийский писатель Сало-меа. Потом полагалось выступить мне. Речь была короткой. Я сказал: «Каково бы ни было национальное происхождение того или иного советского человека, он прежде всего патриот своей родины и он подлинный интернационалист, противник расовой или национальной дискриминации, ревнитель братства, бесстрашный защитник мира». Эти слова были продиктованы событиями, и я снова вернулся к тому, что меня мучило: «На этом торжестве в белом парадном зале Кремля я хочу вспомнить тех сторонников мира, которых преследуют, мучают, травят, я хочу сказать про ночь тюрем, про допросы, суды — про мужество многих и многих…» В Свердловском зале было тихо, очень тихо. Люба потом сказала, что, когда я сказал о тюрьмах, сидевшие рядом с нею замерли. На следующий день я увидел в газете мою речь выправленной — к словам о преследовании вставили «силы реакции»: боялись, что читатели могут правильно попять мои слова и отнести их к жертвам Берии.
В этой истории, как в капле воды, отразилась та двойственная роль, которую приходилось играть Эренбургу на протяжении многих лет. Он вел себя мужественно. Искренне верил, что сумел не покривить душой, отстоять свою непричастность к развязанной гнусной кампании, и даже ухитрился как-то намекнуть присутствующим, что он эту кампанию осуждает. Но объективно эта его речь, опубликованная на страницах тех же газет, где публиковались ежедневные проклятия врачам-убийцам, выполняла весьма сомнительную роль: она как бы придавала развязанной Сталиным антисемитской кампании оттенок некоторого благообразия. Получалось, что вот, мол, наряду с «плохими» евреями, которых, конечно, подавляющее большинство и с которыми поступят так, как они того заслуживают, есть у нас и отдельные «хорошие» евреи, которых мы удостаиваем самых высоких, самых почетных в нашей стране наград.
Впрочем, так все это виделось со