Это, естественно, вызвало особую ярость Ф. Кузнецова. Он с негодованием восклицал:
…Кто же из писателей находится в такого рода «застойном перепуге»? И кто эти «бездомные скитальцы», казанские сироты советской литературы, составляющие будто бы никому не известный, девственно заповедный и наконец-то открытый «Метрополем» новый пласт отечественной словесности?
Может быть, он и в самом деле вынужден был тогда так говорить? Но вся шутка в том, что Ф. Кузнецов не просто участвовал в разгроме «Метрополя». Он был вдохновителем, автором и режиссером этого мероприятия. Главным поваром, готовившим это острое блюдо.
«Я обязан был говорить то, что говорил, — оправдывается он теперь. — Или я должен был уйти со своего поста».
Уходить со своего поста ему, понятное дело, не хотелось. А может быть — кто его знает? — искренно считал, что принесет на этом посту больше пользы, чем кто другой.
В связи с этой ужасной нравственной дилеммой вспоминается такой случай. Одного известного в 60-е годы строптивца (Жореса Медведева) упрятали в дурдом. Это было в нравах того времени. Явным беззаконием возмутились многие, в том числе А.Т. Твардовский. Он делал все, что было в его силах, стараясь вызволить Медведева из этой передряги. Тогда ему позвонил один из его влиятельных друзей и сказал-.
— Саша! Не лезь ты в это дело! Тебе к 60-летию собираются дать Героя, будешь упрямиться — не дадут.
Твардовский ответил:
— Первый раз слышу, что Героя у нас дают за трусость.
Так и умер, не удостоившись «высокого звания» Героя Социалистического Труда. Из-за своего «упрямства» еще и журнала лишился, руководя которым приносил, наверно, не меньше пользы обществу, чем Ф. Кузнецов на своем секретарском посту
6
Мысль Ф. Кузнецова об «опричниках перестройки» многим пришлась по душе. Само слово («опричник») в печать не проникло. В печати пользовались обычно другим выражением: «либеральная жандармерия»:
Почему-то «любители прогресса» любят только свое понимание свободы критики. В XIX веке подобное явление называлось «либеральным террором», «апелляцией к городовому», когда не давали печататься Н. Лескову, А. Писемскому, жестоко критиковали Достоевского.
Трудно понять, кто мог в XIX веке «не давать печататься» Лескову, Писемскому или другому какому-нибудь писателю. Гимназистка Марина Цветаева пошла в типстрафию, заплатила 50 рублей и издала свою первую кишу «Вечерний альбом». А Осип Брик всего за 25 рублей издал «Облако в штанах» Маяковского. Нравы были патриархальные.
Но еще занятнее в этой тираде В. Бондаренко другое: смешение таких разных понятий, как «либеральный террор» и «апелляция к городовому». В либеральном терроре упрекали левую прессу. А к «городовому», то есть к властям, апеллировали правые. Почему же В. Бондаренко объединил, отождествил эти два понятия? По невежеству, что ли?
Нет, не по невежеству, — разъяснила нам Алла Латынина, неожиданно оказавшаяся в этом (как и в некоторых других) пункте единомышленницей В. Бондаренко. Оказывается, смешал он эти противоположные и даже взаимоисключающие понятия, потому что
«…либеральная жандармерия» ныне не обходится собственными силами — моральным осуждением, остракизмом. Обвинениями в связях с III отделением и т. д. Она сама апеллирует к властям.
Любопытный получается альянс.
Ну, что касается Ф. Кузнецова — тут все понятно. Он клеймит «опричников» перестройки (они же «либеральные жандармы»), поскольку на него нападают и он вынужден защищаться. С Бондаренко тоже все более или менее ясно. Но Латынина? Она ведь сама еще недавно ходила в либералах! Ей-то вроде ни к чему этот визг о «либеральных жандармах», которые апеллируют к властям и от которых нету никакого житья порядочному человеку.
Ларчик открывается просто.
В застойные времена Латынина пленяла неизбалованных тогдашних читателей либеральной игрой ума и живостью слога. Но в сравнении с тем, что пишут в наших газетах и журналах сейчас, этот ее вчерашний либерализм кажется, как говорил в таких случаях Остап Бендер, «детской игрой в крысу». И тут выясняется, что эти самые проклинаемые нами «застойные годы» в глазах Латыниной исполнены даже некоторого очарования.
«…Социальный застой, — говорит она, — не означал духовного застоя». И вот почему:
Получала вес больший вес мысль о значительности «внутренней жизни личности», даже первичности ее в сравнении с «внешними формами общежития». Для многих выход оказался не в социальной активности, а в посильной духовной самореализации.
Вот вам и ответ на грозный вопрос Солоухина: почему молчали?
Молчали, потому что выход видели «не в социальной активности, а в носильной духовной самореализации».
Ничего худого в такой позиции как будто нет. Вопрос лишь в том, может ли нормальный человек, занятый этой самой духовной самореализацией, быть вполне собою доволен, если на его глазах распинают людей, посмевших проявить минимальную социальную активность, а он — молчит.
Федор Абрамов, как мы только что видели, не смог удержаться на этой зыбкой позиции. Сперва было убедил себя в правомерности и даже разумности такого поведения, но тут же разоблачил свой нехитрый самообман, ужаснулся его иезуитской логике. Не просто даже ужаснулся, а прямо-таки «взвыл от ужаса».
Что касается Латыниной, то она отнюдь не собирается, подобно Федору Абрамову, терзаться по поводу того, «во что мы превратились», а тем более выть от ужаса. Напротив: она, судя по всему, вполне собою довольна, поскольку ее идеал — человек
…не имеющий особых социальных иллюзий и возлагающий надежды на эволюцию… Человек внутренне независимый, он ни к кому не примкнет — ни к бюрократам, ни к диссидентам. Идея его — созидательная, и если она сейчас не имеет выхода, если не созрела у общества в ней потребность — значит, он будет додумывать ее в одиночестве, продолжая просиживать вечера за книгами.
Просиживать вечера за книгами — занятие весьма почтенное. Я и сам к нему склонен. Но у Латыниной получается, что этот премудрый пескарь, не примыкающий ни к бюрократам, ни к диссидентам и просиживающий штаны за книгами, и социально, и нравственно выше тех, кто проявляет социальную активность:
Люди такого типа — не политические борцы, но та внутренняя созидательная работа, которую они ведут, в конечном счете оборачивается духовной революцией, не менее значительной по своим последствиям, чем социальные реформы. Энциклопедия «Мифы па родов мира», вышедшая в 1980 году, а подготовленная в самые что ни на есть «застойные семидесятые», —