Письмо это К. Симонов опубликовал при жизни, включив его в свою книгу «Сегодня и давно» (М., «Советский писатель», 1978). Тема письма (отзыв на рукопись о творчестве Ахматовой) не требовала обращения к Зощенко. Но у Симонова, видимо, была потребность объясниться.
К этому объяснению можно относиться по-разному, но есть в нем одна небольшая, но существенная несообразность.
В предисловии к книге, которая в 1943 году пришлась Симонову «поперек души» (речь идет о повести «Перед восходом солнца»), сказано:
Немецкие бомбы дважды падали вблизи моих материалов. Известкой и кирпичами был засыпай портфель, в котором находились мои рукописи. Уже пламя огня лизало их. И я поражаюсь, как случилось, что они сохранились.
Собранный материал летел со мной на самолете через немецкий фронт из окруженного Ленинграда.
Таким образом, К.М. Симонов не мог не знать, что Зощенко не просто «уехал на всю войну в эвакуацию», что его вывезли из осажденного Ленинграда, когда кольцо блокады уже замкнулось.
В том, что Зощенко бежал из Ленинграда, его обвинял в своем докладе Жданов. Как пишет по этому поводу Д. Гранин, он (Жданов) пытался «таким косвенным путем снова как бы оправдать очевидную уже собственную вину в том, что эвакуацию стали по-настоящему организовывать лишь по настоянию ГКО, когда кольцо блокады замкнулось, лишь в январе 1942 года, когда голодная смерть косила вовсю».
К. Симонов, таким образом, просто повторил версию Жданова Но даже и в этом я не стану его упрекать.
Поражает меня в этой его попытке объясниться другое. То, что нет в ней и тени той душевной муки, которой пронизано процитированное мною стихотворение Слуцкого. А ведь Слуцкий, наверное, тоже мог бы утешить себя тем, что, когда он и его друзья воевали, Пастернак сидел в Чистополе и переводил Шекспира. Или еще какими-нибудь столь же резонными соображениями. Более или менее убедительные соображения всегда найдутся. По, как говорится, сердцу не прикажешь. Если душа болит, боль эту не заглушить доводами рассудка.
У Н. Коржавина есть уже цитировавшееся мною стихотворение «Инерция стиля», в котором нравственная проблема эта сформулирована с жестокой беспощадностью.
Стиль — это мужество. В правде себе признаваться!
Все потерять, но иллюзиям не предаваться…
Даже пускай в тебе сердца теперь уже мало.
Правда конца — это тоже возможность начала.
Кто осознал пораженье — того не разбили…
Самое страшное — это инерция стиля.
Самое страшное для меня в симоновской попытке объясниться — то, что он не хочет признать пораженье. Он оправдывается, изо всех сил пытается свести концы с концами, найти мало-мальски убедительную «формулу примирения» с самим собой. И — находит.
Но это — лишь одна сторона проблемы.
Важно, конечно, осознать этическую несостоятельность такой позиции. Но не менее важно осознать и ее общественный, социальный смысл.
5
Шло собрание московских писателей: выбирали делегата на XIX партийную конференцию. Юрий Карякин сказал, что, но его мнению, люди, стоявшие у руководства Московской писательской организации и скомпрометировавшие себя в годы застоя, сейчас должны подать в отставку. Если у них есть совесть, должны уйти сами, не дожидаясь, пока их переизберут. Он назвал при этом Феликса Кузнецова, бывшего длительное время первым секретарем Московского отделения СП РСФСР, припомнив некоторые его публичные выступления той поры.
Едва он сошел с трибуны, как на ней появился Ф. Кузнецов. Его голос дрожал от волнения. Нет, то была не только личная обида. Говорила сама оскорбленная невинность:
— Как ты смеешь бросать мне такие обвинения? Я был тогда руководителем Московской писательской организации Я обязан был говорить то, что говорил. В противном случае я должен был уйти со своего поста. И разве я был один? Все тогда говорили то же, что я… И вообще, я не понимаю, почему одна, численно небольшая группа писателей самозванно взяла на себя роль единственных сторонников перестройки, ревностных защитников перестройки, — тут он еще больше повысил голос и выкрикнул в зал: — опричников перестройки!
Слово кое-кому показалось удачным. Часть зала зааплодировала.
На первый взгляд все это и впрямь звучало убедительно. В самом деле! Мало ли что кому приходилось тогда говорить?.. Но мне почему-то сразу вспомнилась замечательная сцена из «Дракона» Евгения Шварца. Ланцелот, победивший дракона, залечив свои раны, возвращается в освобожденный им город и с ужасом и омерзением видит, что там ничего не изменилось. Место убитого дракона заняли бургомистр и его сын Генрих. Почувствовав, что ветер переменился, Генрих тотчас выражает готовность перекинуться на сторону Ланцелота. (В переводе на современный язык, объявляет себя сторонником перестройки.) А о прошлом он говорит так. —
— Если глубоко рассмотреть, то я лично ни в чем не виноват. Меня так учили.
— Всех учили, — гневно прерывает его Ланцелот. — Но зачем ты оказался первым учеником, скотина этакая!
То-то и дело, что Юрий Карякин в своем выступлении говорил не обо всех, кто вынужденно вел себя сообразно обстоятельствам, но лишь о тех, кто были первыми учениками.
Для наглядности приведу только один отрывок из одного выступления Ф. Кузнецова времен застоя:
В государстве, созданном народом и для народа, предатели и отщепенцы не нашли и не могли найти никакой опоры… оказались за рубежом, на свалке истории, пополнив ряды платных пропагандистов ЦРУ. Теперь противник, разрабатывая свои стратегические планы, ищет пути и возможности для диверсионного вмешательства в жизнь наших творческих союзов, для идеологического воздействия на иных представителей творческой интеллигенции.
Прямым результатом подобной диверсионной работы явился пресловутый альманах «Метрополь», который был задуман как крупная подрывная акция, призванная продемонстрировать наличие у нас чуть ли не целого слоя «неофициальной литературы», зажатой цензурой и не получающей выхода к читателю… Оказалось, что «король голый», поскольку решительно никаких художественных ценностей, якобы запрещенных цензурой, в сборнике не оказалось, зато было немало обыкновенной пошлости и графомании на грани порнографии и антисоветчины.
Для тех, кто не знает, о чем речь, поясню.
«Метрополь» — это рукописный альманах, в котором участвовали Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Василий Аксенов, Фазиль Искандер, Андрей Битов, Владимир Высоцкий, Юз Алешковский, Семен Липкин, Инна Лиснянская, Евгений Рейн, Виктор Ерофеев, Евгений Попов и некоторые другие писатели и поэты.
В. Солоухин, отвечая читательнице, упрекавшей его в том, что он участвовал в травле Пастернака, иронизировал:
Послушать бы всех, кто не вспоминает теперь о том, что он говорил 30 (да и меньше) лет назад! Наверное, и читательница «Советской культуры» говорила что-нибудь на своих собраниях, не употребляя, скажем, словечка «застой».
Не знаю, как эта