С точки зрения прогрессивных французов, итальянцев, англичан и т. д. нет понятия «еврей» как представитель национальности, там «еврей» понятие религиозной принадлежности, и клеветники могут использовать «Письмо в редакцию» для своих низких целей…
Вы понимаете, дорогой Иосиф Виссарионович, что я сам не могу решить эти вопросы и потому я осмелился написать Вам…
С глубоким уважением
Илья Эренбург.
Совершенно очевидно, что письмо это не было искренним, что оно не выражало истинных взглядов Эренбурга на весь круг затронутых в нем проблем.
Но кое в чем он был искренен. Он действительно всю жизнь был противником еврейской обособленности.
Вот как высказался он на эту тему еще в 1925 году:
Книги еврейских писателей, которые пишут на «идиш», иногда доходят до нас. Это — книги как книги, нормальная литература, вроде румынской или новогреческой. Там идет хозяйственное обзаведение молодого языка, насаждаются универсальные формы, закрепляется вдоволь шаткий быт, проповедуются не Бог весть какие идеи. Может быть, этот язык слишком беспомощен. Слишком свеж и наивен для далеко не младенческого народа. Или же концентрация известных, самих по себе живительных свойств неминуемо ведет к смерти? Ведь без соли человеку и дня не прожить, но соль едка, жестка, ее скопление — солончаки, где нет ни птицы, ни былинки, где мыслимы только умелая эксплуатация или угрюмая сухая смерть.
Да, он был против еврейской обособленности, еврейской замкнутости. Более того: диаспора, еврейское рассеяние, пожалуй, было ему больше по душе, нежели стремление создать еврейский национальный очаг, еврейское государство.
Но понятие «еврейский народ» никогда не было для него фикцией. В той же статье он писал:
Я не хочу сейчас говорить о солончаках, я хочу говорить о соли, о щепотке соли в супе. Если суп пересолен, вините стряпуху, а не соль.
Критицизм — не программа. Это — состояние.
Народ, фабрикующий истины вот уже третье тысячелетие, всяческие истины — религиозные, социальные, философские, фабрикующий их миролюбиво, добросовестно, не покладая рук, истины оптом, истины (сериями, этот народ отнюдь не склонен верить в спасительность своих фабрикатов…
Еврейский критицизм, еврейский скепсис — это и есть, по Эренбургу, та «щепотка соли», без которой человечеству не прожить и дня.
Но это было написано в 1925 году. Быть может, к концу жизни он стал думать иначе?
Чтобы убедиться в противном, достаточно прочесть одно коротенькое стихотворение, написанное им в последний год его жизни:
Устала и рука. Я перешел то поле.
Есть мука и мука, но я писал о соли.
Соль истребляли все. Ракеты рвутся в небо.
Идут по полосе и думают о хлебе Вот он, клубок судеб.
И тишина средь песен.
Даст Бог, родится хлеб. Но до чего он пресен!
Нет, Эренбург был далеко не искренен, делая вид, что исповедует известную доктрину Сталина, согласно которой «еврейской нации нет». Он хитрил, дипломатничал. В предельно лояльной, даже раболепной форе ой пытался объяснить Сталину на его языке, какие политические невыгоды неизбежно повлечег за собой задуманная им акция.
Сегодняшнему читателю трудно представить себе, что, несмотря на раболепный тон, выдержанный в лучших традициях такого рода посланий «на высочайшее имя», письмо это было актом величайшей смелости. Тем не менее это так.
Можно не сомневаться, что Сталин отреагировал бы на это письмо однозначно.
Но тут вмешалась в дело судьба.
5 марта 1953 года Сталин умер, 4 апреля того же года в газетах появилось сообщение о том, что «дело врачей» пересмотрено. «Проверка показала, — писала по этому поводу «Правда», — что обвинения, выдвинутые против перечисленных лиц, являются ложными, а документальные данные, на которые опирались работники следствия, — несостоятельными. Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советским законом приемов следствия».
Начинался новый период истории нашего общества, с легкой руки того же Эренбурга получивший название оттепель.
Я рассказал так подробно этот эпизод — один из самых драматических в его полной драматизма жизни — не для того, чтобы представить жизнь и деятельность Эренбурга в сталинский период нашей истории как постоянное, непрерывное сопротивление духу сталинщины. Было всякое. Как сказано у Бабеля, «в номерах служить, подол заворотить». Приходилось порой выполнять поручения, о которых позже он не мог вспоминать без стыда.
Вот как он рассказывает в своих мемуарах об одном из них:
Меня попросили показать один документ знаменитому датскому микробиологу Т. Мадсону. Ему тогда было восемьдесят два года. Он меня любезно принял, угостил хересом, потом начал читать доклад, переведенный с корейского языка на китайский, с китайского на русский, а с русского на английский. Прочитав первую страницу, он отдал мне рукопись: «Спрячьте это, молодой человек, и никому не показывайте — это может рассмешить студента-первокурсника…» Он сказал, что сочувствует нашим стремлениям установить мир, был ласков. А я сидел как на иголках и только ночью улыбнулся, вспомнив слова «молодой человек», — мне тогда пошел седьмой десяток и давно никто меня так не называл.
История эта рассказана с той нарочитой невнятностью, я бы даже сказал — зашифрованностью, которая, к сожалению, вообще свойственна мемуарам Эренбурга. По обстоятельствам того времени о многом он мог тогда рассказать только вот в такой, зашифрованной форме. Сегодняшний читатель, быть может, даже и не поймет, о чем тут идет речь. Да и я тоже, признаюсь, мало что тут бы понял, если б не запомнившийся мне устный рассказ Эренбурга об этом случае.
Дело было во время войны в Корее. Таинственный доклад, который Эренбург должен был показать знаменитому датскому микробиологу Т. Мадсону, представлял собою сфабрикованный кем-то документ, якобы содержавший доказательства, что американцы ведут в Корее бактериологическую войну. Поскольку обвинения эти не раз повторялись в нашей тогдашней печати, Эренбург полагал, что достаточно будет сообразительному читателю сопоставить слово «микробиолог» со словами «переведенный с корейского языка», чтобы сразу же догадаться, с какой миссией явился он к Т. Мадсону и почему. Попав по вине всучивших ему этот документ в дурацкое положение, он едва не сгорел со стыда.
Таких эпизодов в его жизни, надо полагать, было немало.
Но было и другое.
На закате жизни, испытав все или почти все, что мог испытать человек, на