Жевал трико наездниц и жонглеров.
Лишь одряхлевший рыжий у ковра
То всхлипывал, то восклицал «ура»…
Шакалы в страхе вспоминали игры
Усатого замызганного тигра,
Как он заказывал хороший плов
Из мяса дрессированных волков…
Над гробом тигра грузный бегемот
Затанцевал, роняя свой живот,
Сжимал он грозди роз в коротких лапах
И розы жрал, хоть осуждал их запах.
Потом прогнали бегемота прочь
И приказали воду истолочь.
«Который час?» — проснулся я, рыдая,
Состарился, уж голова седая.
Очнуться бы! Вся жизнь прошла как сон.
Мяукает и лает телефон:
«Доклад хорька: луну кормить корицей».
«Все голоса курятника лисице!»
«А носорог стал богом на лугу».
Пусть бог. Пусть рог. Я больше не могу!
Но даже если бы все эти стихи не были написаны или по воле обстоятельств не дошли до нас, мы все равно знали бы, что при Сталине несмотря на официальное признание и официальную славу, ему было тошно, омерзительно. А едва только повеял слабый ветер перемен, как у него словно камень с души свалился.
У нас не было бы в том ни малейших сомнений, потому что своей «Оттепелью» — этой маленькой, второпях написанной повестью, от которой ныне если что и осталось, так разве только название, он первый сказал современникам, что счастлив ощутить слабое веяние наступающих перемен. А ведь этим переменам тогда радовались далеко не все. Многие даже прямо давали понять, что говорить следует не об оттепели, а о гнилой, слякотной погоде, что от этой самой «слякоти» подгниют стропила, завалится фундамент и в конце концов рухнет все здание. И ликовали каждый раз при наступлении очередных, новых заморозков.
Одним из тех, кто громче других выражал свое ликование по этому поводу, был критик В. Ермилов — тот самый, который злорадно попрекал Эренбурга тем, что тот в годы культа молчал и даже, наравне с другими, пел осанну Сталину.
Прошло четверть века. Но нравы тех, кто и сегодня мечтает «подморозить» страну, не изменились. С тем же упоением, с каким Ермилов прорабатывал Эренбурга они глумятся над сегодняшними сторонниками перемен, сладострастно выискивая в их прошлом всевозможные мелкие грешки и злорадно улюлюкая: «Сам такой же!»
Но одни совершали неблаговидные поступки, потому что им крутили руки и они не смогли устоять. А другие — «первые ученики» — сами крутили руки, заставляя кого-то совершать неблаговидные поступки. И им это даже нравилось: нравилось чувствовать свою власть, упиваться ею.
Одни находили в себе силы молчать, не участвовать ни в каких карательных акциях, хотя их к этому принуждали. А других никто ни к чему не принуждал, и они молчали, потому что занимались «духовной самореализацией» и читали «Мифы народов мира».
И вот теперь, когда времена переменились, у одних камень свалился с души. А другие испуганно втягивают голову в плечи: боятся, как бы им не припомнили кое-что из их прошлой жизни. А третьи куражатся, с хитроватой безмятежностью уверяя нас, что они ни в чем не виноваты: виновато время. А четвертые, зубами вгрызаясь в землю, стараются остановить движение нашего общества дальше, дальше, дальше. К полному очищению от скверны.
Груз прошлого давит на каждого. Но «кто осознал пораженье — того не разбили». В конечном счете все определяется тем выбором, который каждый делает сейчас.
ЗВУЧАЩЕЕ СЛОВО
Расширение словесной базы
Так называлась статья Маяковского, написанная и опубликованная им в 1927 году, то есть ровно семьдесят лет тому назад. Вот несколько цитат из нее:
Книга уже уничтожила в свое время рукопись. Рукопись только начало книги. Трибуну, эстраду — продолжит, расширит радио. Радио — вот дальнейшее (одно из) продвижение слова, лозунга, поэзии. Поэзия перестала быть только тем, что видимо глазами. Революция дала слышимое слово. Слышимую поэзию. Счастье небольшого кружка слушавших Пушкина сегодня привалило всему миру.
Это была — преамбула. Простая констатация факта. Но дальше шли уже некоторые прорицания. Отчасти — не вполне серьезные, скорее полемические. Но во многом оказавшиеся и в полном смысле этого слова пророческими:
Литературные критики потеряют свои, характеризующие их черты дилетантизма. Критику придется кое-что знать. Он должен будет знать законы радиослышимости, должен будет уметь критиковать не опертый на диафрагму голос. Признавать серьезным литературным минусом скверный тембр голоса.
Тогда не может быть места глупым, чуть ли не с упреком произносимым словам полонских:
«Разве он поэт?! Он просто хорошо читает!»
Будут говорить: «Он поэт потому, что хорошо читает».
Заканчивалась статья так:
Я не голосую против книги. Но я требую пятнадцать минут на радио. Я требую, громче, чем скрипачи, права на граммофонную пластинку.
Я назвал эту давнюю статью Маяковского пророческий совсем не потому, что голоса поэтов мы давно уже привыкли слышать и по радио, и по ТВ. И не потому, что пластинки, а ныне даже и компакт-диски, давшие нам возможность слышать голоса любимых поэтов, тоже стали для нас вполне обычным, бытовым явлением. И уж совсем не потому, что стихи молодых Евтушенко и Вознесенского в авторском исполнении звучали стократ сильнее, чем напечатанные в газете, журнале или книге: недаром толпы людей, рвущихся на их вечера в Политехническом и в Лужниках, еле сдерживала конная милиция.
Евтушенко и Вознесенский, конечно, продолжили установку Маяковского на митинговую, ораторскую поэзию, обогатив ее присущей им театральностью: выступление каждого из них на публике неизменно являло собою театр одного актера.
Но никакого нового слова в поэзии, а тем более новой ступени, нового этапа в развитии словесного искусства из всего этого не вышло.
Так же, впрочем, как не вышло это и у самого Маяковского.
Мечтая о том, что радио и звукозапись станут продолжением книги, — как печатная книга стала в свое время продолжением рукописи, — Маяковский разбивал свои строки лесенкой. Предполагалось, что лесенка эта для будущего чтеца будет тем, чем являются ноты для музыканта-исполнителя. Но никто так сегодня эту лесенку Маяковского уже не воспринимает: она осталась в сознании читателя его стихов некой личной его причудой. Не особой знаковой системой, помогающей правильному звуковому воспроизведению стиха, а простой приметой его художественной поэтической индивидуальности.
И тем не менее статья Маяковского «Расширение словесной базы», как я уже сказал, была и впрямь пророческой. Все высказанные в ней пророчества сбылись в полном