Таковы были неписаные условия той игры. И он их принял.
В открытую с властью он не воевал. Он просто не вписывался в официальную советскую поэзию всем своим существом, самой сутью своего песенного, лирического дара.
Но в конце концов власть — скрепя сердце — вынуждена была его признать. В день его 60-летия (это был День Победы — Булат родился 9 мая) был большой его вечер в зале Чайковского. На афише значилось что-то казенно-патриотическое, вроде — «Вечер фронтовой лирики». Но пел и читал там Булат все свои песни и стихи. Все, какие хотел. В том числе и те, которые в глазах начальства были совсем уж крамольными.
У Галича так не получилось. И не могло получиться.
Он сразу, с самых первых своих песен попер на советскую власть, что называется, впрямую. В лоб.
Дело тут, конечно, совсем не в том, что Галич был храбрее Булата, что у него было больше гражданской, да и простой человеческой, так сказать, физической смелости. Просто такова была природа его художественного дара. Природа песенного дара Булата Окуджавы была иной. Вот и все.
Песни Булата — это лирика, лирическое самовыражение свободного человека. Песни Галича — это, скорее, эпос. Или, если угодно, — драма.
До того как он стал сочинять свои песни, Александр Аркадьевич, как известно, был вполне преуспевающим драматургом. Его комедия «Вас вызывает Таймыр» на протяжении многих лет шла в Театре сатиры с большим успехом.
Этот опыт драматурга в песнях Галича очень ощутим.
И отчасти именно это объясняет, почему уже самыми первыми своими песнями Галич, почувствовав сладость свободы, сладость неподцензурности, сразу впал в самую что ни на есть откровенную антисоветчину.
Вот одна из ранних, самых первых его песен — про останкинскую девочку Леночку Потапову, стоявшую на своем милицейском посту. В нее влюбился проезжавший мимо «красавец эфиоп», и дело кончилось ослепительно счастливым браком:
Когда, покончив с папою,
Стал шахом принц Ахмет,
Шахиню Л. Потапову
Узнал весь белый свет.
Вроде бы никакой политики не предполагает эта маленькая мелодрама, а тем более благостный ее хеппи-энд. Голубая мечта девочки из народа, претворенная в реальность. И если бы случилось так, что этот сюжет привлек к себе внимание Булата Окуджавы, у него вышла бы пусть ёрническая, стилизованная, но в конечном счете лирическая песенка вроде «Ваньки Морозова».
Галич сразу насыщает разработку этого сюжета такой конкретностью, наполняет его такими реалиями и деталями, что песня уже с самых первых своих строк становится «непроходимой».
Гулять бы ей с подругами
и нюхать бы сирень!
А надо с шоферюгами
Ругаться цельный день…
Иной снимает пеночки,
Любому свой талант,
А Леночка, а Леночка —
Милиции сержант.
Это еще — только экспозиция. Действие еще даже не началось. А у цензора уже есть повод (и не один!) бдительно вскинуться:
— Разве работники нашей милиции ругаются? Насколько нам известно, они безукоризненно вежливы. И что это за слово такое — «шоферюги»? И кто это, интересно, в нашей стране «снимает пеночки»? Кого имеет в виду автор?
Но это все, как говорится, цветочки. Ягодки впереди:
А утром мчится нарочный ЦК КПСС
В мотоциклетке марочной
ЦК КПСС.
Он машет Лене шляпою,
Спешит наперерез —
Пожалте, Л. Потапова,
В ЦК КПСС!
А там, на Старой площади,
Тот самый эфиоп,
Он принимает почести,
Тот самый эфиоп,
Он чинно благодарствует
И трет ладонью лоб,
Поскольку званья царского
Тот самый эфиоп!
Уж свита водки выпила
А он глядит на дверь,
Сидит с моделью вымпела
И все глядит на дверь.
Все потчуют союзника,
А он сопит, как зверь,
Но тут раздалась музыка
И отворилась дверь…
Даже в этой, самой ранней, самой невинной, самой «неполитической» своей песне Галич замахнулся на «святая святых» — на ЦК КПСС. Священный дом на Старой площади и все происходящее в этом доме изображается автором не только без полагающегося в этом случае душевного трепета, не просто реалистически даже, а прямо-таки издевательски. Одна эта «модель вымпела» чего стоит.
А вскоре появился у него еще один «городской романс» — и тоже про останкинскую девочку, такую же, как Леночка.
Здесь тоже — как всегда у Галича — крутой замес настоящей человеческой драмы. Но уже без хеппи-энда, без счастливого, благостного финала. А от реалистических подробностей и деталей, придающих рассказываемой истории ощущение предельной жизненной достоверности, у цензора, ежели бы текст этой песни попался бы ему на глаза, просто волосы встали бы дыбом:
Она вещи собрала, сказала тоненько:
А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою!
Тебя ж не Тонька завлекла Губами мокрыми,
А что у папи у ее топтун под окнами,
А что у папи у ее дача в Павшине,
А что у папи холуи с секретаршами.
А что у папи у ее пайки цековские,
И по праздникам кино с Целиковскою…
Песня как бы разбита на два голоса. Начинает ее — голос героини, а завершает, заключает — мужской голос. Голос того, о ком героиня говорит презрительно, что его «не Тонька завлекла губами мокрыми».
А папаша приезжает сам к полуночи,
Топтуны да холуи все по струночке!
Я папаше подношу двести граммчиков,
Сообщаю анекдот про абрамчиков!
А как спать ложусь в кровать с дурой-Тонькою,
Вспоминаю той, другой, голос тоненький…
Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино,
В Останкино, где «Титан» кино,
Там работает она билетершею
На дверях стоит вся замерзшая,
Вся замерзшая, вся продрогшая,
Но любовь свою превозмогшая,
Вся иззябшая, вся простывшая,
Но не предавшая и не простившая!
Этой не предавшей и не простившей останкинской девочке противостоит у Галича номенклатурная «товарищ Парамонова», самим своим номенклатурным положением обреченная на то, чтобы простить своего согрешившего супруга:
И сидим мы у стола с нею рядышком,
И с улыбкой говорит товарищ Грошева —
Схлопотал он строгача, ну и ладушки,
Помиритесь вы теперь по-хорошему.