– Другими словами, вы профи.
– Я невероятно компетентен в своей работе. Я, наверное, один из всего двух людей на планете, кто может этим заниматься.
– Ясно.
– И я больше не могу.
– Ясно,
– Правда не могу.
– Ясно. Вы расслабьтесь. Дать салфетку?
– Нет, спасибо. Просто. Я здесь застрял. Я не… Я не могу… Уходить-то некуда.
– Лингвистика, да?
– Вроде того.
– Вроде того?
– Я обучил одного из них английскому. И помог составить глоссарий языка существ, которые не могут говорить и не хотят нам ничего рассказывать.
– Вау. И как у вас получилось?
– Я телепат.
– Ясно. Вы… читаете мысли?
– Да.
– Как это получилось?
– Они меня научили.
– То есть…
– ВД. Но, в отличие от них, я могу только принимать мысли, а не посылать.
– Зачем они вас научили?
– Хотели помочь.
– Телепатия. Чтение мыслей.
– Да?
– Мои тоже можете прочитать?
– А то. «Вот же долбанутый придурок. Почему ему просто чего-нибудь не пропишут? Господи».
– Господи.
– Вы не торопитесь. Все нормально. Знаю, такое не каждый день увидишь.
– Господи боже.
– Как я уже сказал, нас таких только двое.
– О боги.
– Вы же понимаете, что можете больше не задавать вопросы вслух. Можете просто… вот да, просто думать.
– Знаете, я бы, наверное, все равно хотел…
– …произносить их вслух. Как и большинство людей.
– Я и забыл, о чем мы говорили.
– Обо мне.
– Да. Ну да. Хорошо. Пожалуйста. Продолжайте.
– В общем, мы с моим напарником Ллойдом закончили глоссарий. Хватило всего-то тридцати ВД.
– Хватило тридцати?
– В смысле, нам пришлось убить всего-то тридцать.
– З-з-з-з-зачем вы их убивали?
– Они… сопротивляются. На их языке «слова разума» священны. Нашу работу можно сравнить… ну, наверное, можно называть ее «изнасилованием разума». Это для них унизительно.
– Могу себе представить.
– Это большое преступление. Для них мысль – как бы изящный обмен чувствами и данными. Прямо-таки танец. Они делятся знаниями с блаженством. А когда заставляешь отдавать? Они чувствуют ужас, унижение. Чувствуют, что предают священное доверие своей расы. Это мерзкое состояние, и долго они его выносить не могут. Очень чувствительная раса. Надавишь слишком сильно – и они лопаются, как попкорн.
– Лопаются?
– Теперь вы думаете – «убийцы». Вы меня не жалейте, мистер Куп, говорите прямо, что думаете. Я же все равно знаю.
– Вы лопнули тридцать?
– Ну плюс-минус.
– И сколько это заняло времени?
– Всего? Пятнадцать лет.
– Это того стоило?
– Не знаю. Пятнадцать лет сверхурочной работы, шесть-семь дней в неделю. Полная секретность. Жена думает, я болван. Слышали бы вы, как она обо мне говорит. Стоило того? Не знаю. Мы разработали новую зубчатую броню на основе их меха. Мы освоили маскировку – то, что мы зовем РПМ.
– РПМ?
– Радаропоглощающий материал. Дайте срок – и мы сделаем бесшумным любой пропеллер. Черт, покройте любую ветряную турбину дента-краской – и ее эффективность увеличится втрое. Но нефтянка этого никогда не допустит. Посмотрим, что еще. А! Мы открыли новый участок человеческого мозга, с помощью которого однажды сможем быть добрыми по усилию воли.
– Это бы нам не помешало.
– Но неважно – я выгорел. Как и моя начальница. У Кейти сил больше, чем у кого угодно, но даже ей хочется выкинуть глоссарий в мусорку.
– Об этом нам известно.
– Вы ее не вините – работа такая. А. Так вы ее знаете, да?
– Почему вы так говорите?
– У вас разум… помрачнел.
– Забудьте.
– Ладно.
– Вижу, вас многое тревожит.
– Это точно.
– Не волнуйтесь. Я все исправлю.
– Надеюсь. Скажите, а каково это? Забирать воспоминания?
– Не могу разглашать.
– Как вы этому научились?
– Они научили. Как вас.
– Вы знали, что у них нет вальса? Они не могут его слышать.
– Не могут или не слышат?
– Это уж вы мне скажите. Такое ощущение, у них в мозгу не хватает какого-то участка.
– Может, участка добра. Мне стоит знать, как вы об этом узнали?
Он заплакал.
– Нет.
– Ладно. Расслабьтесь, все хорошо.
– То есть, как бы, я даже вас не вспомню?
– Нет.
– Ох, замечательно. Просто хочется, чтобы все это уже прекратилось.
– Прекратится.
– 2018
– Так чем конкретно ты занимался, Куп? – спросил я.
– Следил, чтобы правда не всплывала. А когда всплывала, я ее стирал.
– Похоже, ты избавил его от душевных мучений.
– Это громко сказано.
Куп себя наказывал. Я это называю профилактическим жестоким обращением. Такое бывает у алкоголиков. Если причинить себе боль раньше, чем это сделает кто-нибудь другой, тогда тебе уже не так тяжело. Хотя бы кажется, что боль у тебя под контролем. Может, ты ее даже заслуживаешь, что ли. Дешевый приемчик, работает недолго. Рано или поздно становишься ловчее своего мучителя. И тогда он уже не нужен.
Куп отвернулся к окну. Красные кленовые листья счастливо трепетали на ветру, то танцевали, то замирали, то танцевали, то замирали. Воздух был проснувшимся на вкус.
– Я тебя сразу предупрежу, Паньюкко. Скоро я перестану тебе нравиться.
Истории, что папа приносил домой, – 1985
Куп поставил перед собой белый диктофон и сказал:
– Теперь вы расскажете о своем папе.
В детстве папы никогда не было рядом.
– Наверное, как в большинстве семей в пятидесятых, – кивнул Куп.
Да. Успешные карьеристы. Мать – домохозяйка. Но мой папа был другим. Я это знал.
– Откуда?
По его историям. Когда он все-таки бывал дома, он рассказывал самые лучшие истории на свете. И как будто подтверждал все мои фантазии о нем. Он герой. Он шпион. У него есть суперспособности. Так ведь думают дети. Он будто улетал на совершенно секретные миссии и не мог говорить о них никому – даже маме.
«Ты мне никогда ничего не рассказываешь, – говорила она. – Я будто замужем за незнакомцем».
– Вас это беспокоило?
Нет! Черт, он же мой папа. Мы знали, что он инженер. Что еще о нем знать.
– И ни разу не спрашивали его о работе?
Мне было все равно. Я просто был рад его видеть в те редкие времена, когда он все-таки появлялся. Когда он возвращался домой, это каждый раз было событие. В доме снова пахло мужчиной. Мама готовила его любимый ужин – мясной рулет. Он играл со мной в салочки до самого заката. И потом укладывал меня спать и рассказывал свои истории. Боже, что за истории.
– Например?
Всякое безумие. Никогда не считал, что у папы богатое воображение. Но что он рассказывал – он мог бы книжки писать. Мог бы прославиться.
– Прославиться?
Давайте я вам обрисую. Человек каждый день надевает костюм. Белая рубашка. Черные блестящие туфли. Черный галстук, который он будто никогда